Почему же сейчас «не сработало», что называется, его неизменное обаяние?
В коридоре было не очень светло, мерцал на стенах свет, отраженный из топки титана, которую открывала Марья, и Бетарову показалось таинственным очаровательное узкое лицо Татьяны Андреевны, ее глуховатый, неожиданно телефонный голос. Его поразил спокойный взгляд молодой женщины, и еще больше поразило то, что он лично не произвел на нее никакого впечатления. Бетаров стоял молча, точно оглушенный, забыв даже улыбаться, удивляясь самому себе, своему странному состоянию.
— Вы ко мне? — вежливо продолжала телефонный разговор Татьяна Андреевна и зажгла в коридоре свет.
Бетаров почувствовал неловкость. Что это за человек такой, которому удается с глазу на глаз так ясно дать понять — мы с вами на разных концах провода? Что это, холодность, свойственная ей вообще? Или, может быть, высокомерие? Или та особенная отрешенность от мирских соблазнов, которой Бетаров никогда еще в жизни не встречал и которой, по его мнению, могли отличаться разве одни лишь ученые и поэты?
Вглядываясь в Татьяну Андреевну с любопытством и возникшей неприязнью, Бетаров увидел, что у нее большие глаза, которые принято называть зелеными, тонкие, может быть подбритые брови, по-детски припухшие губы, какие так нравятся мужчинам, и выпуклые верхние веки, что она не худа, но и не полна, что у нее красивая высокая прическа.
Исчезла обычная бойкость, испарилась обычная самоуверенность, возникло на сердце ощущение досадной пустоты, и Бетаров сказал чуть ли не со злостью:
— Я насчет погоды. Товарищ Вараксин, наш главный инженер, договорился с вашим начальником. Станция должна подготавливать нам метеорологическую сводку.
— Вам нужно к товарищу Сорочкину. К сожалению, он уехал с начальником в райцентр.
— А вы не можете?
— Не могу. Я гидролог. Придется заехать завтра.
Она сочла разговор оконченным, но Бетаров загораживал выход. Как пень, торчал он посреди коридора, злясь на себя за обескураживающее, непривычное смущение. Почему он растерялся ни с того ни с сего?
— Разрешите, — сказала она, делая попытку пройти.
Он не пошевелился. В стремлении понять, что с ним происходит, пытаясь перебороть непонятное смятение, он спросил с нарочитой грубостью:
— Кто же тогда наблюдает за погодой? Бросили на произвол? Насколько мне известно, метеорологи должны записывать показания всяких там термометров и барометров по нескольку раз на день.
Вот теперь она снисходительно и вежливо улыбнулась.
— На станции имеются дежурные наблюдатели. Они на местах, но никаких сведений у них вы не получите. Что вас еще интересует?
Она взглянула на Бетарова без раздражения, но с недовольством, как смотрят на случайное препятствие.
Обидный для мужчины взгляд, — так подумал Бетаров. А подумав так, он почувствовал желание сказать: «Меня все интересует, что касается вас». И вдруг с поразительной ясностью, точно кто-то подсказал за его спиной, он понял, почему ни с того ни с сего он застыл, как пень, посреди коридора!.. Он усмехнулся, встряхнул головой и произнес с озорством и вызовом:
— Меня интересует, куда земля девается, когда палка втыкается?
Татьяна Андреевна не улыбнулась. Она пожала плечами, мягко, как больному, сказала «всего наилучшего», отстранила Бетарова и пошла к выходу.
Нестор качнул головой и, полуобернувшись, смотрел, как она уходит. Когда Татьяна Андреевна взялась за ручку выходной двери, он двинулся за ней и сказал негромко:
— Одну минуту, я пошутил, и, как часто со мной бывает, не совсем удачно… Меня на самом деле интересует, что вы здесь делаете? Лично вы. — Он любил употреблять это словечко «лично». — Гидрометеорология — что это за штука такая?
Положение было ясное. Потому ли, что Татьяна Андреевна была молода, или в силу своего характера, но таких неудач она не прощала. О людях она привыкла судить строго, быстро составляла о них мнение и редко оказывала снисхождение человеческим слабостям. В отношении мастера канатной дороги можно было не сомневаться — нагловатый, развязный, пошлый тип. Его внезапный интерес к науке не требовал объяснений.
— Я занята, к сожалению, — ответила Татьяна Андреевна.
Бетаров вышел за ней на крыльцо. Он вдруг словно очнулся.
— Позвольте, я помогу! — крикнул он, бросаясь к Татьяне Андреевне, чтобы взять у нее из рук тяжелую вертушку.