Она удивленно оглянулась:
— Совершенно ни к чему.
И, больше не оглядываясь, быстро пошла вниз.
Странный, необъяснимый случай: никогда не унывающий, не знающий, что такое смятение чувств, подметки режущий на ходу, Нестор Бетаров сник и приуныл. Неприятная пустота снова шевельнулась в его сердце. Да что с ним сталось, черт побери? Влюбился он с первого взгляда, что ли? Никогда не бывало с ним такой чертовщины!
Он остановился возле крыльца. Лицо его вытянулось, глаза потускнели. Скорбным взглядом проводил он молодую женщину, проворно спускавшуюся по узкой тропинке. Вертушку она несла двумя руками, как снаряд, готовый к выстрелу. На подвесном гидрометрическом мостике Татьяну Андреевну ждал ее помощник.
Когда Нестор Бетаров завел мотоцикл, Татьяна Андреевна стояла на мостике над грохочущей, несущейся рекой и опускала на блоке вертушку в бурную, взъерошенную воду. Ветер рвал полы ее куртки, осыпал водяной пылью. Вяло клубясь, поднимались над рекой клочья холодного тумана.
III
Жизнь в доме гидрометеорологической станции начиналась рано.
Если не считать дежурных наблюдателей, снимающих показания приборов и в ночные часы, прежде всех просыпался в своей каменной хибаре дед Токмаков. Седая борода его позеленела от старости, но был он еще полон сил, кряжистый, не по-стариковски устойчивый на ногах.
В ущелье еще совсем темно: небо, затянутое облаками, не отличишь от серого и мрачного горного хребта, а дед Токмаков в негнущемся, точно из жести, брезентовом дождевике уже бродит вокруг дома, расчищает дорожки от ночного снега, колет дрова возле кухонного крыльца.
Дед Токмаков был первым жителем ущелья. Говорили, что и дом, в котором теперь помещалась гидрометеостанция, заложил он когда-то в молодости, в давние времена.
В те времена здесь не было ни канатной дороги, ни обогатительной фабрики. Руду из шахт вывозили на плоскость на дигорских ишаках по десяти копеек с пуда. А в ущелье, где теперь стоял дом гидрометеостанции, невозможно было пробиться, так густо заросли кизилом и боярышником его обрывистые склоны, и на дне не бушевала теперешняя неуемная река, а бежал скромный ручеек, журчание которого было едва слышно. Жил тогда Токмаков в селении, внизу, у входа в большое ущелье.
Характер у Токмакова был крутой. Он сам говорил: своеобычный.
Как-то уже немолодым человеком, когда померла его жена и он остался один-одинешенек, Токмаков повздорил с сельским начальством, люто расплевался с соседями и ушел в горы. В глухом ущелье он выбрал подходящее местечко, сложил на склоне горы хибару из каменных обломков и стал жить да поживать, сам себе хозяин.
На горе вокруг жилья он рассадил яблоневый сад, да сорта выбрал все плодоносные, морозостойкие, — был он первым знатоком-садоводом во всей округе, нетерпеливый к людям, насмешливый, с нравом въедливым и немирным.
Случайным прохожим, забредавшим в его усадьбу, он говорил:
— Ничего нет на свете лучше дерева. Растет, а молчит, вот какая причина. Тишину уважаю пуще всего прочего…
Уже тогда кизил и боярышник почти начисто вывелись в ущелье, может быть, вымерзли или какая-нибудь тля их заела, зато набралась ярости и силы река и из притока превратилась в главную артерию, — верно, изменил ее характер горный обвал. А Токмаков все жил в ущелье, не зная ни горя, ни радости. Одно время подумывал было жениться вторично, да никто за него не пошел: больно высоко от реки, далеко ходить по воду.
В наши дни перебросили через глухое ущелье канатную дорогу, потом понадобилось разместить в горах гидрометеостанцию. Лучшего места, чем усадьба Токмакова, не нашлось, — и рядом с его хибарой рудничные рабочие сложили большой дом.
Сперва дед Токмаков ершился да ерепенился, но больше — для видимости; все время, пока он жил бирюком-отшельником, не переставал он тосковать по человеческому слову, по доброму соседству, лишь спесь и нераскаянная гордыня не позволяли в этом признаться даже самому себе.
И дед Токмаков поступил на станцию сторожем. Теперь, когда ему говорили: «Пора бы тебе, дед, на покой», он отвечал сердито:
— Покой нам только снится! Я еще работник будь здоров! Пойди такого поищи.
После деда Токмакова в доме гидрометеостанции поднималась работница Марья. Она была здесь одна за всех — убирала, подметала, мыла полы, стирала, готовила обед для сотрудников. Выражение грубого солдатского лица Марьи было всегда недовольное, точно ее подняли спросонок. Она получала двойную зарплату, как уборщица и как кухарка, при всяком удобном поводе начальник станции представлял ее к премии, но Марья всегда ворчала, всегда грозила, что пропади все пропадом, завтра она поднимется и уйдет и ни разу даже не оглянется, будет она губить свой век в такой глуши!.. Однако Марья только пугала, никуда не уходила, работала за двоих, и весь станционный быт держался на ее тощих, костлявых плечах.