Здесь, на станции, Вараксин не собирался скрывать, что высоким превратностям охоты он предпочитает низменную пульку, но из вежливости все делали вид, будто он забрел сюда совершенно случайно и только в силу особых обстоятельств или, не дай бог, недомогания и что за карточный стол он усаживается, так сказать, уступая вынужденной необходимости.
Чрезвычайно довольный посещениями Вараксина, Гвоздырьков всегда приветствовал его одной и той же фразой:
— Рады вас лицезреть, Сергей Порфирьевич. Собрались на охоту?
— Есть потребность маленько размять косточки. Да и Агафон у меня совсем зажирел.
— Не поздновато выбрались?
— В самый раз, Петр Петрович, в самый раз. Поброжу чуток на ночь глядя. На вершинах еще светло, — отвечал Вараксин, продолжая по инерции играть роль завзятого охотника. — Где-нибудь выберу укромное местечко, заночую у костра. Ничего нет лучшего, кто разумеет. А на рассвете встал добрый молодец, умылся росой, напился из ручья, причесался пятерней — и в дело. Вы меня поняли?
— Как в сказке, — поддакивал Гвоздырьков без тени иронии.
— А что думаете? У нас благодатные края. Грех прикатить сюда из Москвы, столицы нашей родины, и затвориться в служебном кабинете!.. — Почувствовав, что несколько увлекся и пересолил, Вараксин заканчивал, как бы посмеиваясь над своими маленькими и такими простительными слабостями: — Словом, Мальбрук в поход собрался… Даже если ничего не добуду, надышусь всласть горным воздухом.
— Чего-чего, а горного воздуха у нас хватает, — соглашался Гвоздырьков, торопясь сообразить, не забыл ли он о какой-нибудь хозяйственной надобности, с которой следует на этот раз обратиться к Вараксину.
— А не лучше ли сгонять пульку? — задавал прозаический вопрос не выносящий лицемерия Авдюхов.
— Пульку? Золотая идея! Охота — пуще неволи, эту истину еще наши предки знавали, — немедленно соглашался главный инженер, нимало не смущаясь.
Рослый, самодовольный, даже надменный, Вараксин двигался с ленцой, с теми барственными манерами, когда кажется, что человек делает вам одолжение, оказывает честь, общаясь с вами. При всем том Вараксин казался каким-то странным средоточием противоречий. Всегда и везде он был разный. Это хорошо знали люди, часто сталкивавшиеся с ним: на работе — один, во время игры в преферанс — другой, в семье — третий. Когда он был настоящий, этого никто не знал.
Присутствующих он подавлял своим начальническим величием. Стоило ему войти в кают-компанию, большую просторную комнату, как всем становилось тесно. Он ходил взад и вперед, посмеиваясь, уверенно играя глазами, благосклонно острил с высоты своего величия. И все жались в сторонку, поджимали ноги, точно боялись, чтобы он ненароком на них не наступил. Но вскоре Вараксин садился в углу кают-компании на облюбованное раз навсегда место и тогда неожиданно как бы уменьшался в объеме и становился не то чтобы жалким, но каким-то обездоленным. За весь вечер он больше не поднимался, к нему туда, в угол, пододвигали круглый стол, туда же, в угол, к нему подсаживались партнеры, и, даже распределяя места и вытаскивая для этого карты, чтобы сесть по старшинству, его не тревожили, а соответственно располагались вокруг, словно у постели больного.
В раздумьях о собственной персоне Вараксин видел себя человеком неразговорчивым, суровым, волевым, человеком дела, рубящим сплеча и режущим в глаза правду-матку, человеком, для которого слово — камень, а внешне он производил несерьезное впечатление. За картами он был болтлив, как сорока, не ведая об этом. И часто с неподражаемым повелительным оттенком в голосе задавал вопрос: «Вы меня поняли?»
Пока партнер сдавал карты, Вараксин разливался на излюбленную тему.
— Опять с меня гонят стружку, а я сижу и улыбаюсь, как майская роза, — говорил он, играя глазами и вздыхая с томным спокойствием равнодушного человека. — Ничего больше не остается, директора у нас до сих пор нет. Как сняли Крылова, так точно вымерли все директора. Вот и получается: ты и главинж, ты и врид, отдувайся, голубчик, один за всех. А квартальное задание опять увеличено на семь процентов. О чем думает высокое начальство, хотел бы я знать?
— Оно наши отцы, мы ихний дети, — отвечал Сорочкин, стараясь подладиться под тон Вараксина и поддержать разговор. — Играю пики.
— Скажу два, — не давая себя увлечь посторонними рассуждениями, провозглашал Авдюхов на вдохновенном языке преферансистов.