И как-то за карточным столом Вараксин изрек грубовато:
— Вы, метеорологи, счастливые люди. Во-первых, бездельники, каких свет не видел, сидите у моря, ждете погоды, а денежки на зарплату вам идут. Во-вторых, живете в особых условиях, вроде как в хорошем монастыре, вдали от мирских забот и пакостных треволнений. Начальство в прекрасном далеке. Где-то там дремлет со своим бдительным оком. Вы здесь сами себе господа. О таком положении только мечтать.
Непонятно было, серьезно говорит Вараксин или балагурит.
— Да, как-никак две тысячи метров над уровнем моря, — сказал Сорочкин. — Труднодоступный район. Пониженное атмосферное давление. У нас даже чайник закипает раньше, чем на плоскости. Конечно, подвигов мы здесь не совершаем. На полярных зимовках да в высокогорных условиях где-нибудь на ледниках положение почище нашего. Но и мы можем гордиться: житье у нас нелегкое и работа тоже. Конечно, случись что-нибудь исключительное, например, землетрясение, будет потруднее. — Он задумался и набрал полную грудь воздуха. — Но как будто ничего такого нам сейчас не грозит. В отношении землетрясений район тектонически неопасный. Только разве снежные заносы, обвалы. Но к ним мы привыкли.
— Мы в карты играем или открыли дискуссионный клуб? — спросил Гвоздырьков.
— Я играю, в чем дело? — огрызнулся Сорочкин.
За большим столом щебетали ножницы в руках женщин. Пучков и Меликидзе играли в шахматы, с отрешенным видом бубня себе под нос неопределенные напевы.
Пучков отличался от обыкновенных людей атавистически буйной растительностью. Волосы у него росли отовсюду — из ушей, из ноздрей, брови лохматились непокорными клочьями, на шее можно было косы заплетать. На мир Пучков глядел ясными, прожигающими небесными глазами, в них светилась неизреченная мудрость, точно сейчас он, как Понтий Пилат, вопросит: «Что есть истина?» Но об истине Пучков не вопрошал, а часто говорил глупости. Всем своим видом он походил на большую, добродушную, незаслуженно обиженную собаку. Его незамысловатые высказывания очень веселили Меликидзе, и он, выныривая на секунду из шахматного забвения, заливчато, простуженно хохотал. А простужаться Меликидзе ухитрялся даже в жаркий июльский день.
Игра в преферанс продолжалась, и никто не ждал, что она осложнится бурной сценой. А дело было так.
Сорочкин зарвался в поединке с Вараксиным и проиграл.
— Геннадий Семенович в своем репертуаре, — не удержался Авдюхов.
Сорочкин разозлился. Поражение его не обескуражило, проигрывать он привык, но его всегда задевали насмешки Авдюхова.
— Одни гордятся тем, что работают на нашей станции. А другие действительно пошли сюда, как в монастырь, — сказал он, с целью побольнее отплатить аэрологу.
— В монастырь… В монастырь… Вы рассуждаете не как человек, а как насекомое, — раздумывая над своим ходом, рассеянно пробубнил Авдюхов.
— Пустая фраза, ничего больше. А ларчик открывается просто, почему некоторые из нас здесь, — Сорочкин покрутил в воздухе кистью руки, — не где-нибудь в более благодатном климате.
Гвоздырьков быстро взглянул на Авдюхова и нахмурился.
— Николай Степанович, не обращайте внимания, — примирительно бросил он. — Болтает человек, сам не ведает что.
— И грубо болтает при этом. Бестактно, — отозвалась со своего места Валентина Денисовна.
— Что я такого сказал? — возразил Сорочкин и покраснел. — Уж и пошутить нельзя.
— Есть вещи, над которыми порядочные люди не шутят, — сказал Авдюхов спокойно.
Вараксин подтолкнул локтем Сорочкина.
— А он ершистый, будто молодой, — сказал он с деланным одобрением. — Колюч парень, ой колюч! Интересно, какой вы были раньше, в молодости? Небось и близко не подходи, а, Николай Степанович? Укушу, съем, а? Характерец, наверное, был невыносимый.
Он потешался над Авдюховым, зная, как трудно досталось тому спокойствие, подбадривая Сорочкина на новые словесные подвиги.
— Да, уж характерец был, наверное, не приведи бог! — все еще хорохорясь и стараясь показать, что его не смутила реакция окружающих, подхватил Сорочкин. — Ну, сознайтесь, Николай Степанович, ведь правда?
На Сорочкина Авдюхов не обратил внимания. Он сказал Вараксину:
— Есть на свете субъекты, недоверчиво относящиеся к действительности, склонные к подозрениям. Они считают, что и в социализм люди идут только по принуждению, насильно. Скорее всего, такие типы судят по себе. Они не верят в добрые чувства и во всем видят одно дурное. Таким кажется: уж вот они-то — труженики, страдальцы, а все остальные — так себе, вольные стрелки. Но это же неправда! — повысил голос Авдюхов. — Неправда это! Никто из нас, уважаемый Сергей Порфирьевич, не думает, что мы здесь, на станции, живем будто в монастыре, как вы изволили выразиться. А если у кого-нибудь и были в жизни беды, у меня, например, так и я не отсиживаться сюда приехал, а работать, работать!..