— Странно, не правда ли? — заметил Сорочкин. — Все птицы улетели в дальние края, а этой словно лучшего и не надо. Холодище, ледяная река, — какие силы заставили ее приспособиться к жестоким, неблагоприятным условиям?
— У каждой птицы, как у человека, своя судьба. Своя беда или свое счастье, — глубокомысленно изрек Вараксин. — Ведь и человек иной раз для своего обитания выбирает совсем не ласковые места.
Авдюхов качнул головой и отошел в сторону. Опять ввязываться в драку с этим гладким, благополучным и бесчувственным существом?
А Вараксин между тем приблизился к Гвоздырьковой и сказал любезно:
— Мы немного повздорили, Валентина Денисовна, но, ей-богу, я, в сущности, не виноват. Не виноват, я говорю. Может быть, недопонял, как для вас это серьезно, вы уж простите меня, грешен.
— Бог вас простит, — ответила она.
— Да ну, Валентина Денисовна, давайте мировую. Мировую, говорю, давайте.
Она не умела долго помнить зла, протянула руку, он поднес ее руку к губам и поцеловал, стараясь заглянуть в глаза Валентины Денисовны.
— Вот и отлично! Ну, а вы, старый ягуар? — крикнул он в сторону Авдюхова.
— Давайте, давайте, — неопределенно ответил тот и отвернулся.
Вараксин развел руками: дескать, сделал все, что мог, — и стал довольно ловко для своего грузного тела спускаться по каменной осыпи к воде. Гвоздырьков сейчас же полез за ним, а за Гвоздырьковым — Татьяна Андреевна.
Они спускались точно в погреб. Снизу, от реки, несло сыростью и стужей. Водяная пыль, поднятая ветром с поверхности реки, с пенистых барашков над водоворотами, оседала на их лицах. Здесь, у самой воды, и вовсе нельзя было разговаривать. Осматривая береговые устои, на которых держался гидрометрический мостик, они объяснялись знаками.
И случилось так, что Татьяна Андреевна неосторожно повернулась, ноги ее соскользнули с мокрых камней, и она сорвалась бы в воду, если бы Вараксин не подхватил ее под руку. Но, удержав Татьяну Андреевну, он сам потерял равновесие, сорвался и рухнул вниз, со всей силой своего девяностопятикилограммового веса.
Река была неглубока, но здесь у берега крутил такой водоворот, что Вараксина сразу обдало чуть ли не до плеч.
Засуетилась на площадке возле мостика Валентина Денисовна. Сорочкин что-то выкрикивал, не зная, как помочь; вокруг них, путаясь под ногами, лая и не решаясь броситься к хозяину, метался Агафон. На помощь быстро спустился Авдюхов, и вдвоем с Гвоздырьковым они ухватили Вараксина за руки и выволокли его на берег.
— Как неприятно, Сергей Порфирьевич, все из-за меня, — сказала огорченная Татьяна Андреевна, но слов ее никто не расслышал.
— Знамение свыше, — сказал Вараксин, отдуваясь. — Сам бог велел отменить охоту и засесть за преферанс! — Можно было подумать, что его все-таки мучает самообман и он рад действительно уважительной причине. — Сама судьба, видать, за то, чтобы вместо охоты мы засели за пульку, — все повторял он, поднимаясь на площадку у водомерного мостика.
— Вы совсем мокрый, Сергей Порфирьевич, так можно и простудиться, скорей, скорей в дом, — захлопотала Валентина Денисовна.
— Пошли, Татьяна Андреевна? — выкрикнул Вараксин, собираясь двигаться наверх.
Сорочкин взял его ружье и ягдташ.
— Я должна закончить измерения! — крикнула в ответ Татьяна Андреевна.
Авдюхов не глядел ни на Татьяну Андреевну, ни на Вараксина. Перед ним неслась река, неистовая, взъерошенная, в блестящих пенистых гребнях, в облаках обжигающей водяной пыли, и ему пришла мысль о том, что и человеческая жизнь несется, как эта река, — в неистовстве, неугомонности, в блеске успехов, в пене неудач, — куда, зачем? И тут же он усмехнулся: отличная мысль из категории общих мест в духе Сорочкина. Впрочем, и не хуже соображений Вараксина об оляпке.
— Николай Степанович, вы идете? — спросил Гвоздырьков.
Авдюхов полуобернулся, покачал головой:
— Я играть не буду, не хочется.
— Да бросьте вы, Николай Степанович! — крикнул, останавливаясь на тропе, Вараксин.
— Меня не надо упрашивать, — сказал Авдюхов и отвернулся к реке.
— Николай Степанович, зря на меня серчаете, — снова сказал Вараксин. — Ну, повздорили разок-другой. Знаете — издержки дружеских отношений. А если шутки мои, так я же безобидно…