Она встретила его удивленно, недовольно, настороженно.
— Как насчет метеосводки? — поздоровавшись и не обращая внимания на нелюбезный прием, весело спросил он.
По его виду, по его тону, по его поведению никак нельзя было предположить, что Нестор питает какие-нибудь чувства к Татьяне Андреевне, что это он лазил бог знает куда за красивыми ветками боярышника. И хотя Татьяна Андреевна была уверена, что вовсе не думает о нем, нисколько им не интересуется, она задала себе вопрос: в чем причина его невозмутимости — в легкомыслии, в притворстве или в умении владеть собой? Потому что она не сомневалась: душевное равновесие мастера канатной дороги поколеблено.
— Я уже объяснила, за метеосводками нужно обращаться не ко мне, а к товарищу Сорочкину, — сказала она сдержанно, раздумывая, говорить ли о ветках боярышника или делать вид, что она не придала этому никакого значения. — Его комната рядом, ближе к выходу.
— Не допускаете мысли, что я попросту хотел повидать вас?
Он говорил это улыбаясь, с грубоватой прямотой и, в сущности, не показался Татьяне Андреевне развязным.
Она все же поморщилась:
— Об этом нетрудно догадаться, раз вы прошли дверь Сорочкина. Что вам надо от меня?
— Если скажу, что хочу получить сведения о количестве наносов за истекший квартал, вы поверите?
— Послушайте, я занята. Мне некогда шутить.
— Конечно, вы можете подумать, что я влюбился в вас с первого взгляда и потому только сюда и езжу.
— Уважаемый товарищ, об этом я не думаю. Больше того, откровенность за откровенность: меня нисколько не интересует, почему и зачем вы сюда ездите, — раздражаясь, сказала она.
— Напрасно, — ответил Бетаров, не переставая улыбаться. — Потому что я влюбился в вас не с первого взгляда, а со второго. Улавливаете разницу? Влюбиться не сразу — гораздо солиднее.
— Поразительная точность, но должна вас огорчить, мне это совершенно безразлично. Увы! — сказала Татьяна Андреевна спокойно, насмешливо, скрывая за вежливостью и спокойствием раздражение.
Теперь она ни минуты не сомневалась в том, что признание Бетарова, его доблестный поход за ветками боярышника — дешевое, пошлое ухаживание, имеющее цель прямую и ясную.
Но мастер канатной дороги еще не выпустил всего своего заряда.
— Чтобы сразу внести полную ясность, должен сказать: если я и влюбился в вас, то ухаживать за вами не собираюсь. И никаких серьезных намерений, что называется, у меня нет.
Татьяне Андреевне надоело это пустословие. Что за нелепость! Она сказала гневно:
— Послушайте, вы понимаете, что я на работе? На каком основании вы устраиваете здесь балаган? Прошу вас уйти. Комната Сорочкина рядом, и вы прекрасно это знаете.
Но Бетарова и взрыв гнева не смутил. Он засмеялся, прошелся по кабинету, оглядывая приборы, книги на полке, диаграммы и графики, развешанные по стенам. Вернувшись к столу, он сказал, посмеиваясь:
— Татьяна Андреевна, не сердитесь. Я горец, осетин, человек простодушный. Я родился и детство провел в холодном осетинском хадзаре, доме без печей, со щелями, через которые насквозь продувал ветер, с крышей — ее два раза на моей памяти уносила буря: недостаточно оказалось камней, прижимающих ее к стенам. И вот я должен сказать, со мной действительно приключилась невероятная чертовщина. Никогда не думал, что я способен втрескаться, как мальчишка, — ни с того ни с сего. Но именно это со мной и случилось. Может быть, в силу контраста? Глухое ущелье, дикие места — и вдруг чудо природы, передо мной явились вы, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты… И сиди вы сейчас не в кабинете гидрометеостанции, а на заседании Совета Министров, я бы не удержался выложить перед вами все. Пусть мое поведение и нахально и смешно, и вы об этом расскажете своим приятелям, и все будут смеяться. Пусть ваше сердце, что называется, занято, и все такое. Не могу молчать и таиться.
Он приложил руку к груди. На этот раз он не улыбался.
— Хорошо, хорошо, все понимаю. Вы высказались, я вас выслушала, теперь можете удалиться. Всего наилучшего, — сказала Татьяна Андреевна, не придавая значения его словам, уверенная, что теперь он повернется и уйдет.
К Бетарову вернулась его насмешливая невозмутимость. Он шлепнул перчатками одной о другую и сел на табуретку перед столом Татьяны Андреевны.
— Спокойно, Татьяна Андреевна, спокойно. Не будем нервничать, — сказал он.
Татьяна Андреевна возмутилась:
— Послушайте, да, может быть, вы пьяны? Еще раз прошу, оставьте меня в покое. Я не девчонка. Вы отнимаете у меня время и несете несусветный вздор. Оставьте меня, пожалуйста. Довольно этой пошлости.