— Ну уж какие тут страсти, какие эмоции! Наверно, я очень прозаический человек, и у меня чересчур приземленное сознание, вот и все. И атмосферное давление ни при чем. Просто я очень занята.
Они вышли из библиотеки, и Татьяне Андреевне показалось неудобным сразу уйти. Она села с Вараксиным на диване в фойе перед зрительным залом. Едва они укрылись от посторонних глаз, как словно регистр какой-то переключили в Вараксине — он стал проще, натуральнее, даже голос его перестал раскатываться бархатными руладами. Татьяна Андреевна с удивлением обнаружила, что чувствует себя с Вараксиным гораздо проще и непринужденнее, чем ожидала. Он смешил ее. В конце концов, он совсем не такой надменный и в нем не так сильно развито чувство собственного превосходства, как думалось ей раньше. И в конце концов, проделка Вараксина в отношении материалов геологического бюро — всего лишь маленькая мужская хитрость.
Вараксин осторожно взял ее за руку и сказал:
— Нет, знаете, вы просто замечательная женщина. И когда вы говорите, у вас вздрагивает кончик носа. Чуть-чуть. Это так волнует!..
Татьяна Андреевна убрала руку.
— Между прочим, мне нельзя засиживаться. Хочу вернуться домой до темноты.
— Все равно уже не успеете, — сказал Вараксин, посмотрев на часы. — Не торопитесь, посидим немного. — Он опять тронул ее за руку, и голос его был непривычно мягок и ласков. — Вы молодая женщина, жизни не знаете… — Голос его зазвучал проникновенно, от привычного шутовства не осталось и следа. — Не водило вас на крутых поворотах, не кидало из огня да в полымя. А у меня, знаете ли, часто бывает такое ощущение, что я живу как бы начерно. — Он вздохнул. — Что у меня еще будет время все передумать, перебелить и выбрать самое правильное, самое хорошее.
— Сегодня у вас элегическое настроение, — заметила Татьяна Андреевна.
В раздумье он погладил себя по колену.
— Может быть, — согласился он затем бесстрастно. — Знаете ли, едешь на новое место, думаешь по-другому начать жизнь. С первого шага думаешь взяться по-настоящему за дела, проникать во все сложности, переиначивать все негодное… Ведь я хороший инженер. И такая вдруг лень тебя охватывает. Наверно, это не характерно с точки зрения общественной, но меня вдруг охватывает непроходимая маниловщина. С чего бы это? Не знаю… И один интерес — газета, музыка по радио, преферанс. Может быть, старость подошла? Или просто усталость? До того вдруг, кажется, все обрыдло. Сегодня, как вчера, завтра, как сегодня. — Он усмехнулся. — Застрелиться, что ли? Из охотничьего ружья!.. А вот есть у меня на руднике тип один. И птичка с ноготок, старший мастер, экая величина, а смотришь на него и диву даешься: какая энергия, подвижность, инициатива! И хоть его энергия и инициатива вот где у меня сидят, — Вараксин неторопливо похлопал себя по шее, — потому что покоя от него нет, вечные выдумки, рацпредложения, всяческая кутерьма, а смотришь на него и, знаете ли, завидуешь. Да он и не один такой. — Вараксин помолчал и закончил, продолжая запавшую в голову мысль: — А дай действительно возможность еще срок прожить набело, и, наверно, заново повторишь прежние свои «черновые» ошибки.
— Этот человек, от которого кутерьма, это вы Бетарова имели в виду? — спросила Татьяна Андреевна.
— Знаете его?
— Немного.
— Раньше, в молодости, я постоянно ощущал свой рост, может быть, правильнее сказать, преуспеяние. Из года в год. Уж так было заведено. Выражаясь многозначительно, я могу сказать, что время для меня было упругим и стремительным. И как приятно было ощущать непрерывное движение. Как я любил это чувство успеха! Не какого-нибудь феерического, нервирующего, а спокойного, постепенного, неизменного. А потом — теперь и не вспомню когда — стало казаться, что где-то поуменьшился, утратился, порастерялся твой общественный вес, твое значение. И теперь чувство, что я деградирую, меня не покидает. Вот ведь ужасно, не правда ли? И еще как будто не стар. Даже странно.
— Послушайте, Сергей Порфирьевич, почему вы так меланхолично настроены? — прервала поток его излияний Татьяна Андреевна.
Вараксин сокрушенно развел руками и снова задумчиво погладил себя по колену.
— Когда-то, много лет назад, я придумал формулу о том, что у каждого человека есть свой потолок. Так же, как у самолета. Когда человек его достигает, некоторое время он старается преодолеть преграду. Он бьется о потолок, но усилия его ни к чему не приводят. Он только сбивает крылья. И после этого уже и потолка не может достать…
— Господи, до чего мрачно!