— Зачем вы это рассказываете? — спросила она с оттенком раздражения.
— Я про что-нибудь веселое… Вот про китовый ус. А то еще, — но тут Авдюхов сам усмехнулся и сказал: — Вы как-то интересовались, почему я так быстро вернулся из отпуска. Хотите, отвечу? Из-за вас, Татьяна Андреевна. Не выдержал больше десяти дней. Света без вас не видел, с ума сходил. Такая дикая душевная пустота!.. Это, может быть, самое смешное из того, что я вам сейчас рассказывал.
Понимая, о чем сейчас пойдет речь, Татьяна Андреевна быстро сказала:
— Николай Степанович, не надо!
Но она поздно спохватилась.
— Жизни без вас нет, мира нет без вас. Сам не знал, не догадывался. И вдруг как светопреставление! Все понеслось, закружилось…
Он остановился посреди дороги и напряженно смотрел куда-то в сторону, не то под ноги себе, не то на мчащуюся в полутьме угрюмую реку. Татьяна Андреевна знала, что сейчас произойдет нечто неизбежное, непоправимое. Но она знала также и то, что сейчас невозможно уже остановить Авдюхова. Жалость к Авдюхову, к самой себе поднялась в ее сердце. Не зная, что делать, она также остановилась, чувствуя и муку, и растерянность, и собственное бессилие. Конечно, она знала, что Авдюхов к ней неравнодушен, но она не ждала, что он так просто, можно сказать, на ходу, ринется в объяснения. Она сделала попытку взять себя в руки, смягчить создавшееся положение.
— Ну и денек выдался сегодня! — воскликнула она.
Тут же Татьяна Андреевна почувствовала, что напрасно смеется.
— Не знаю, какой у вас выдался денек. Я старался сдержаться. И сейчас разве для этого ждал вас? Сорвался, не хватило выдержки. Вспомнил вдруг, какой страх меня охватил в этих чертовых Сочах с их конфетными кипарисами и пальмами, когда подумал, что меня нет, а вы, чего доброго, сниметесь неожиданно с якоря и я больше вас не увижу. Ах, пропади все пропадом!..
Авдюхов сказал это с отчаянием, с безнадежностью, и она подумала с внезапным страхом: он сейчас заплачет.
Но заплакал не он. Заплакала она сама. Татьяна Андреевна всей душой тянулась к нему, жалела его и сейчас думала о том, что он чувствует ее жалость и это может его обидеть. Подняв руки, она закрыла лицо.
— Зачем, зачем вы это сказали? Теперь все испорчено, — плача, сказала она.
— Милая моя, родная, я понимаю. Я старик, мне ничего не надо. Но с сердцем, ничего с ним не могу поделать. Ноет, ноет, болит… Вы молодая женщина, у вас все впереди, зачем вы здесь сидите, в этой глуши, две тысячи метров над уровнем моря?.. Я задыхаюсь здесь иногда. Проснешься ночью — и нечем дышать. Такой страх, хоть зови на помощь. Но кого звать? Сорочкина? Он скажет, надо принять аспирин или что-нибудь в таком роде. Тем только и утешаешься, что для меня разницы никакой не будет, где бы я ни жил.
— Но здесь Гвоздырьковы. Цапаетесь иногда с Валентиной Денисовной, но она к вам всегда с такой нежностью… Да и Петр Петрович. Где вы найдете лучших друзей?
— Да, это верно, конечно, люди здесь хорошие.
— А когда плохо себя чувствуете, ну, во время этих ваших приступов…
— Вы знаете о моих приступах?
— Знаю.
Авдюхов покачал головой:
— Вот ханжа старая! Ведь обещала молчать.
— Она ничего и не говорила. Я как-то сама узнала.
— Ладно, сейчас мы не об этом говорим. Сейчас мы говорим о вас. Почему вы сидите здесь?
— Николай Степанович, вы забываете, я гидролог. Мне здесь интересно. Любой человек, мало-мальски увлекающийся делом, ни на что не променяет здешние возможности, — сказала она в надежде, что удалось уйти от щекотливой темы.
— Я забыл, вы увлекаетесь делом, — с горечью произнес Авдюхов.
— И вы тоже. Вы сами только что сказали, что не для того сюда забились, чтобы подальше от людей, не как потерпевший кораблекрушение… Быть радистом на судне, разные страны, далекие порты… Конечно, это заманчиво, привлекательно. Но здесь со своими людьми вести нужную, живую работу, разве это плохо? Да вам, с вашим характером, и на судне бывало не сладко…
— Ах вы, милая, милая женщина!.. Впрочем, что говорить обо мне? Я — старик. Не годами, нет, даже не хворобами. Вы правы, душой я стар, ужасно стар. А вы молодая, у вас все впереди. Какая нелепая история! Смешная и нелепая. Мужем вашим, тем более возлюбленным, быть мне, по меньшей мере, смешно. Я вас отлично понимаю. И вашей любви я не жду… Нелепая, смешная история. Но мне было бы очень больно, если бы она вас только смешила…