— Да уж что говорить, — сказал Савельев. — Как Нестор воевал насчет роликов на вагонетках? А плохой получился результат? — Он стал загибать толстые, привычные к грубому металлу пальцы: — Переиначили ролики по-нашему. Стали меньше греться подшипники, снизился расход смазочных материалов, вагонетки стали устойчивее. Значит, давай пускай их быстрее. Плохо? Новое предложение — комбинированные коронки для станков Крелиуса. Опять есть эффект!
— Про это мы знаем, — сказал Тарасов.
— Мы знаем, а он не знает? Чего он с пульпопроводом тянет? Время идет, люди смеются.
— А чего смеются? Нечего смеяться! Осточертели эти новшества, — сказал Кондратьев, и лицо у него снова было унылое, постное, скорбное.
Тарасов рассмеялся:
— Вот, вот! Так, наверное, и Вараксин кумекает. Новшества человеку спать не дают. А человек спать любит.
— Нет, братцы, — сказал Бетаров. — С пульпопроводом я сам малость сплоховал. О Вараксине ежели говорить, он что же, инженер неплохой, знающий. И не в том вопрос, что бюрократ. Кстати, он и не бюрократ вовсе. Хитрый мужик и ленивый, как черт. Вот в чем секрет. К тому же, может, и обиженный.
— На кого он обиженный? — с вызовом спросил Тарасов.
— На бога, на людей, на самого себя… Где-то его малость, может, тюкнули, вот он теперь ни мычит, ни телится. На производстве хуже нет обиженного человека. Бюрократ — это всегда карьерист. А Вараксин сидит на руднике, о карьере не помышляет, одного хочет — поменьше хлопот, поменьше затруднений. Ни до чего ему дела нет. Вот в чем беда.
— Кому молока налить? — спросил Мергиев.
Кондратьев подставил кружку.
— Ну хорошо, Вараксин, Вараксин, а с пульпопроводом что? — напомнил Савельев.
— С пульпопроводом у меня осечка. Знаний не хватило. С виду будто эффектная вещь, а если разобраться экономически — пшик, и все!.. Я посидел с механиком, он все расчеты выложил. Если бы трасса шла с постоянным уклоном, тогда ничего. А тут горы. В одном месте один уклон, в другом — иной, а в третьем — обратно подъем, да немалый. Расчеты приказал сделать Вараксин. Взяли разрез местности, высотные точки. Своим ходом пульпа не пойдет. Вараксин это сразу еще без расчетов понял, инженерская башка все-таки. Нужно строить насосные станции для подкачки. Нет выгоды, вон какая вещь… Ничего, придумаем что-нибудь другое. Неудача, что говорить, а сперва сильно расстраивался.
— Чего расстраиваться? Не каждое предложение обязательно идет в дело, — сказал Савельев.
— А говорил, дробилки ставить некуда, — заметил Мергиев.
— Это он с ходу, чтобы поскорее отделаться. А когда я нажал, он вызвал механика. Ничего, что-нибудь предложим другое. На пульпопроводе свет клином не сошелся.
— Заладили: «Вараксин, Вараксин!» А он какой человек? Да так, одно слово — гильза, — сказал Тарасов.
— То есть как гильза? — не понял Мергиев.
— Ну, гильза. Стреляный патрон. Приедет новый директор, он ему даст жизни!
— И кому они нужны, эти новшества, — уныло повторил Кондратьев.
Бетаров вытер о траву руки и взглянул на часы:
— Двенадцать без двадцати! Давайте, братцы, на станцию. Сейчас остановят дорогу.
Все поднялись, сложили остатки провизии в вещевой мешок. Мергиев затоптал костер и выплеснул в него остатки из чайника.
— Ну и черт с ним, с пульпопроводом! Лучше нашей подвесной, кудахошьшагающей, ничего в горах не придумаешь. Ни оползни ей не страшны, ни снежные заносы, ни мостов не нужно, ни туннелей. Топает с горы на гору, чисто великан какой, — сказал Тарасов.
XXII
В последнее время Марья приметила: дед Токмаков что-то часто повадился на кухню. Принесет утром дрова, наколет щепок для растопки, предлагает плиту разжечь. Марья гонит его — рано топить плиту, понадобится — сама управлюсь. Дед Токмаков уйдет, а через полчаса является снова: «Не надо ли поточить ножи?» — «Чего их точить? Они вострые, чищеные». Тогда дед спрашивает: «А как нынче с водой? Насос не вышел из строя? Или, может, нужно вынести мусорное ведро?»
— И чего ты тут толкешься, дед? День-деньской толкется и толкется. Ай у тебя делов нет? — не выдерживала Марья.
Дед Токмаков уходил — и вскоре возвращался опять: то узнать, который час, — у него, видишь ли, часы стали; то взять кипяточку; то придет и станет у дверей, будто какой-то нездешний.
Как-то у Марьи испортилась мясорубка, винт заело. Марья понесла ее к Токмакову.
Как обычно, дед Токмаков возился в дровяном сарае, ладил бочонок для засолки капусты. Увидев Марью, он оживился, положил на верстак скобель, смахнул стружки со скамьи, обтер скамью ладонью.