— Мое почтенье, — сказал он, хотя они сегодня виделись раз пять. — Милости прошу, садитесь, будьте любезны, — пригласил он с необычной обстоятельностью.
— Мясорубка вот, винт заело.
— Это мы мигом. Садитесь, прошу вас, — сказал дед Токмаков и не глядя положил мясорубку на верстак рядом со скобелем. — Цельный день на ногах, цельный день в трудах. Имеете полное право отдохнуть малость.
— Есть у меня время рассиживаться. Небось я одна за всех, — сказала Марья, но, удивленная обходительностью Токмакова, присела на край скамейки.
— Зима у ворот, а мы только вспомнили — кадушки наши нынче совсем рассохлись.
Это был камень в огород Валентины Денисовны, ведавшей хозяйством метеостанции, и Марья его одобрила:
— Уж это как водится. Они запамятуют, а вам хлопоты, — сказала Марья, переходя на «вы», так же как дед Токмаков.
— Ничего не попишешь, такая наша судьба жизни, — отозвался Токмаков, садясь рядом с Марьей и расправляя бороду.
— Все хлопоты, заботы, — вежливо повторила Марья.
— Без этого нельзя. Возьмите, к примеру, сад. Со стороны вроде бы растет, ну и слава богу. А сколько вложено в него трудов? Видимо-невидимо! — Дед Токмаков привстал со скамейки и вытащил на свет саженец яблони, приготовленный для посадки. — Опять же, к примеру, яблоня. Со стороны посмотришь, дерево как дерево — листочки, стволик, корешки, но хитрости в ней — пуще любого зверя.
— Уж вы скажете!..
— Хочете, крест дам? Посади ее где в долине — нипочем не примется. Ей подавай место возвышенное, чтобы холодный воздух в низину стекал, она любит покой, тепло, аккуратность Не полил вовремя — зачахнет, перелил — заест грибок. А подкормка, а опрыскивание? Цельная наука.
— Хлопот, хлопот! — сочувственно произнесла Марья. — А годы ваши уже не те.
Дед Токмаков пригнул голову, снизу взглянул на Марью и спросил настороженно:
— А какие такие мои годы, Марья Федоровна?.. Не молодой человек, что верно, то верно, спорить не берусь. Но и не такие они, это самое, особенные. Вы тоже, надо сказать, не из молодых девиц, — с недовольством закончил он.
— Да ведь я ничего такого не говорю. Вы, Егор Васильевич, всем видно, живете не тужите.
— Мне тужить не с чего. Времени нету. Это раньше, в древние времена, народ тужил. Так он и звался — тужики. А нынче на свете живет кто? Нынче народ живет — пыжики. Вот так. Непонятно? — заметил дед Токмаков недоумение Марьи. — Ну, знавал я одного фрукта. Еще когда жил на плоскости. Ученый человек был, ума палата. Малость, конечно, свихнувшийся на почве знания, но ба-альших способностей человек. Сам личности неприметной, роста низменного, волос на нем вьющий такой, игривый. Все науки божественные превзошел и кажного, кто ни есть, видит насквозь. Он-то мне и сказывал: конца света, говорит, не будет. Будет перемена людей. Раньше, говорит, жили на свете тужики. А времена придут — будут жить пыжики. И большое пойдет от того смятение… Вот, я так полагаю, перемена сия уже произошла. Всякое там радио, музыка, га-га-га!.. Да и народ, поглядишь, весь какой-то с переплясом… А может, конечно, брехня все.
— И сколько вы всего разного знаете! — с уважением сказала Марья.
— А чего ж не знать? Угощайтесь, это самое, прошу вас.
Дед Токмаков сдвинул крышку гроба и достал свежее, румяное яблоко. Марья так и прыснула:
— Из гроба-то!
— А что в том? Гроб, или ларь, или сундук какой — одно назначение — для сохранности. Вы не думайте часом, какой-никакой, а я еще не старый. Годами я, может, многих превзошел, а в существо взглянуть — во мне можно и сладость найти, если желательно, и горечи в меру. Вот яблочко, «мирончик» ему название, самолично приучил к горному росту, акклиматизировал, как говорится, покушайте, прошу вас, в нем и сахар, и мед, и кислица в нем кизиловая.
— Да будет вам, Егор Васильевич, даже очень странно вы говорите, — жеманясь и кокетничая, сказала Марья и прикрыла рот углом платка.
— Эх, Марья Федоровна, Марья Федоровна, если хочете знать, жизнь — дело короткое, надкусил только — и нет ее.
— Ну уж, и торопиться не след.
— Зачем торопиться? Но и не опоздать бы, чать. Обратно учтите, я тут и зарплату получаю, и пенсия мне идет, и от сада доход не малый. Сад-то как был, так и остался мой собственный, любительский.
— И к чему ваши речи, не пойму.
— Угощайтесь, сделайте милость, — сказал дед Токмаков и пошлепал губами, не решаясь договорить то, что сверлило в его мозгу.