В среду с полуторкой райпотребсоюза он съездил в поселковую баню и явился на кухню весь розовый после парной, подстриженный в парикмахерской, в новой сатиновой рубахе, в пиджаке, который надевался в торжественных случаях — на ноябрьские и майские праздники да на рождество.
Марья стряпала обед, хлопот полон рот, но она сразу заметила весь парад не ко времени, и сердце ее замерло.
Что-то пряча за спиной, правой рукой дед Токмаков расправил бороду.
— Ковай железо, пока горячее, — сказал он многозначительно. — Съездил в поселок, народу там, народу что людей. Автобус из города, грузовиков, это самое, цельное столпотворение! В сберегательную кассу заходил, взнос произвел. Зарплату получаю, опять же доход с сада и пенсия. Есть на книжке сбережения, скрывать не буду. На старость лет. Думал в кино завернуть — картина пустяковая, про любовь, сказывают. Глупость одна, баловство.
Марья обтерла лицо фартуком.
— Уж вы бы присели, Егор Васильевич. В ногах, говорят, правды нету.
— Покорно благодарствую, мы можем и постоять, — сказал дед Токмаков, поглядывая по сторонам. — Может, ножи надо поточить?
— Ножи точеные, спасибо вам.
— Мясорубка как? Винт не заедает?
— Нет, не заедает, у вас в руках побывала, вещь справная.
Дед Токмаков потоптался на месте, пряча что-то за спиной. Марья почувствовала, что сгорает от любопытства.
— А то, может, что с насосом? — Дед Токмаков качнул головой. — Значит, все в справности. Конечное дело, не в деньгах счастье, однако, это самое, ежели надеть на себя нечего, обратно не сладкое житье.
— Почему же это надеть нечего? — обидчиво спросила Марья. — И у нас как у людей, чать, и мы на двух ставках.
— Это мы понимаем. — Дед Токмаков тронул усы, облизал губы. — Вот, говорят, годы, то да се. А вино возьмите, чем старее, тем крепче.
— Это верно вы говорите, — вежливо согласилась Марья. — Наши годы тоже не молодые, а здоровье ничего, греха на душу не возьму, не жалуемся.
Дед Токмаков потоптался на месте, топорща бороду, поглядел по сторонам.
— Человек когда один живет, мысли у него в голове, волнения. И не с того только, что там ни постирать или что заштопать. Отрады нету. — Дед Токмаков замолчал, пошлепал губами. — Между прочим, Марья Федоровна, извините за нахальство. Я вам, это самое, гостинец привез. — Он быстро выпростал руку из-за спины и протянул Марье сверток в газете. — Отрез на платьишко или что там. В магазин штапель привезли. Народ душится. Прочный такой материал, замечательный. Я малость дамочек в магазине пораскинул, опять же к сединам уважение. Взял отрез.
— Батюшки, Егор Васильевич! — воскликнула Марья. — Зачем такое, ей-богу, даже совестно брать…
Она быстро развернула сверток и ахнула: штапель был розовый, в серебряную полоску, загляденье!..
Дед Токмаков поглядел по сторонам и сказал:
— Единожды один — один. А дважды два — всегда четыре. Нам расход какой ни на есть не в зачет. Зарплату получаю, опять же пенсия, доход с сада… Если что такое, я для вас, Марья Федоровна, завсегда опора…
Весь день Марья была сама не своя. Ничего, собственно, не было сказано, но цель была ясна, и, как водится, суп оказался пересоленным, котлеты подгорели. В довершение всего разбита была любимая чашка Валентины Денисовны, не миновать теперь головомойки.
Кому рассказать о своем смятении, с кем посоветоваться?
Марья легла спать, так и не решив ничего. И не смогла заснуть.
XXIII
Поздно вечером, когда сотрудники гидрометеостанции разошлись по комнатам, Марья накинула платье и крадучись, на цыпочках пошла к Татьяне Андреевне.
Из-под двери виднелась полоска света. Марья помедлила, прислушиваясь, и постучала.
— Кто там? — раздалось за дверью.
Марья притаилась. Она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что она приходила к Татьяне Андреевне. Скрипнула кровать, зашаркали ночные туфли, и Татьяна Андреевна приоткрыла дверь.
— Марья? Что случилось? — спросила она и просунула руки в рукава накинутого на плечи темно-коричневого длинного халата.
— До вас, Татьяна Андреевна, — поднося руки к губам, чуть слышно ответила Марья.
На ночном столике горел свет, лежала раскрытая книга. Татьяна Андреевна притворила за Марьей дверь.
— Я думала, все давно спят.
— Ложитесь, Татьяна Андреевна, ложитесь… Я туточки, с краюшку, присяду.
Марья вдруг всхлипнула, обняла Татьяну Андреевну и прижалась к ее плечу.
— Ну что, Марья, что? — спросила Татьяна Андреевна, поглаживая Марью по спине.