Она подвела ее к кровати, скинула халат, залезла под одеяло, а Марья присела у нее в ногах.
— Чудно, ей-богу: живешь, живешь — и вдруг такая напасть, чисто тебя обухом по голове, — сказала Марья и, сложив на коленях руки, мечтательно улыбнулась.
— Ну, рассказывайте, я ведь ничего не знаю.
— Да Токмаков, Егор Васильевич. Дед-то…
— Ну?
Марья засмеялась, прикрыв ладонью рот.
— Свататься пришел на старости лет. Вот безобразник какой! Я, говорит, сахарный старичок, медовая косточка. Надо же!
И Марья снова счастливо засмеялась.
— Так и сказал: выходите за меня замуж?
— Так-то, знамо дело, не сказал. Зарплата, говорит, пенсия, доход с сада. К чему такие слова? Я не девушка. В рудничном поселке был, привез штапель на платье, розовый, в полоску, закачаешься!
— А вы что ответили?
— Чего отвечать? Ничего не ответила.
— Да ведь ему сколько лет? Лет семьдесят?
— Может, и семьдесят пять. Разве кто знает? Но ведь и то сказать, доживать век одной, без мужика. Если не ласка, так хошь прибил бы какой!..
Тронув пальцем никелированную спинку кровати, Марья громко всхлипнула.
— Подождите, Марья. Но вы что-нибудь чувствуете к нему?
— Это в каком таком смысле? — удивилась Марья.
— Ну, любите его?
— Любите! — Марья усмехнулась, покачала головой. — А что? Пожалеть могу. Он старый-старый, а крепкий. Прямо кирпич. Видали, как он дрова колет? Горский человек. Тут в горах люди, почитай, до ста сорока живут. Обходительный такой, с уважением. Отодвинул крышку гроба, смехота! На, говорит, Марья Федоровна, яблочко, «мирончик» ему название…
Слушая Марью, Татьяна Андреевна подумала о себе. Всегда сложности, всегда не знаешь, что решить… Она сидела в постели, в глубоком вырезе ночной сорочки виднелись в полумраке ее молодые, крепкие груди. Она закинула руки за голову и потянулась так, что хрустнули кости.
— Смешно вы рассказываете, — заметила она.
Марья засмеялась.
— И то верно. Доход с сада, говорит, зарплата, пенсия. А на кой мне его доход? Я тоже, слава богу, не бедная, на двух ставках, опять же постирать нашим мужикам — ученым. Жила без мужика, разве плохо было? Одна, на подъем легкая, расплевалась с начальством, поднялась, поминай как звали. А с ним, со старым, как-никак все же семья. И стирать-то на него — бесплатно, — вдруг с ужасом вспомнила Марья. — Белье штопать…
— Так же нельзя, милая! Нельзя так взвешивать все. Когда человек один, ему, верно, легче на подъем, но он — один! Ничего нет хуже одиночества. Не пойму я даже, как вы ко всему этому относитесь.
— И сама не знаю, как отношусь, — сказала Марья и пригорюнилась, подперев ладонью щеку.
— Трудно что-нибудь посоветовать. Конечно, Егор Васильевич — старый человек. Можно к нему что-нибудь чувствовать? Ну, в смысле любви? Но и вы не молодая…
Руки мешали Марье. Что с ними делать? Она затеребила оборку на платье, погладила спинку кровати и, снова всхлипнув, сложила руки на коленях.
— Была замужем, жила в Енакиеве, горя не знала. Мужик был работящий. Слесарем был на заводе. Получку всю в дом нес. В июле сорок первого года как его взяли, так след простыл. Я ждала, ждала… В сорок третьем пришла похоронная.
— Я понимаю. Я все понимаю, — начала было Татьяна Андреевна.
— Эвакуировали нас в город Чимкент. Ребеночек был у меня махонький, пятимесячный. Девочка была, Настей звали. Холод, голод, молоко у меня пропало. Я ее выхаживала, выхаживала… Померла дочка…
Согнув колени, Татьяна Андреевна подтянулась к Марье и обняла ее.
Вспоминая прошлое, Марья не плакала. Что-то печальное и мечтательное звучало в ее грубом голосе. Даже тяжкие, горькие воспоминания всегда дороги одинокому человеку.
— Из Чимкента перебралась в Грозный, на нефтепромысла. Хотела вернуться в Енакиево, застряла в Ростове, работала на мельнице. Там попался вербовщик, речистый такой, с подходцем. Сулил большие гроши, поверила ему, была еще не старая, искала, где лучше. Пошла в откатчицы на цинковый рудник. За три месяца шахта всю красоту съела… — Татьяна Андреевна прижала Марью к груди и поцеловала в шею. — Того не скажу, что весь срок жила холостая, были мужички, как кто курчавенький, оказывала уважение… И никто ни разу не посватался. А теперь вот дед Токмаков, Егор Васильевич…
Обнимая Марью, Татьяна Андреевна чуть похлопывала ее по спине, словно баюкала ребенка.
— Жизнь — сложная, очень сложная вещь, — вздыхая, сказала Татьяна Андреевна. — Возьмите мою жизнь. Ушла я от мужа. Убил он во мне всякое чувство своими унылыми интересами.