— Тогда в чем суть? — допытывался Муравьев.
— У нас хромает общая организация. Недостаточен тепловой режим, это же ясней ясного.
— Иван Иванович, но кто оспаривает, что недостаточен тепловой режим? — Соколовский промолчал. — Значит, надо бороться за его повышение. А я не вижу, чтобы мы боролись. Равнодушие администрации? Надо преодолевать. А что мы делаем для этого?.. Ну, а дальше? Плох директор? Трусоват главный инженер? Все это общие слова. А конкретные, действительные причины?
— Мы — новый мартен — центральный узел завода, а существуем на положении пасынков, — признался Соколовский.
— Факты, факты?.. — требовал Муравьев.
Соколовский надувал щеки, пыхтел и прекращал разговор.
Приятно было мечтать о десяти тоннах с квадратного метра площади пода, но никогда, ни одного раза съем стали не превысил трех тонн.
По всему Союзу в это время гремело имя мариупольского сталевара Макара Мазая, который начал систематически снимать по двенадцати тонн с квадратного метра пода печи, и были дни, когда он доводил съем до фантастической, неизвестной сталелитейному миру цифры в пятнадцать тонн. На многих заводах Мариупольщины и Днепропетровщины поднимались за ним другие сталевары-стахановцы, опрокидывая все проектные мощности и технические нормы, существовавшие десятки лет. А в новом мартене Косьвинского завода даже несчастные три тонны с квадратного метра никакими усилиями не удавалось получать регулярно.
И все же Соколовский продолжал мечтать о высокой, по-настоящему стахановской производительности. Иначе чем мечтами эти его мысли и нельзя было назвать.
На других заводах лучшие мастера давно установили, что успех мартеновской плавки зависит от того, сколько печь может принять тепла в единицу времени. Об этом писали в газетах, говорили на совещаниях. Это было главное. На Косьвинском заводе, кроме того, необходимо было решить много других, мелких проблем. Муравьев в разговорах с Соколовским требовал фактов, мешающих работать. Но их было больше чем достаточно. Соколовскому надоело бесконечно их перечислять. На каждом производственном совещании, на каждом общем собрании, на партийных коллективах, на заседаниях бюро косьвинские мартенщики говорили о работе транспортного отдела, требовали увеличить парк изложниц или хотя бы организовать «купание» изложниц при помощи простого пожарного брандспойта, просили отремонтировать завалочную машину и организовать экспресс-лабораторию, чтобы во время плавки можно было получать быстрый и точный химический анализ стали. Но директор завода ничего не предпринимал. Все внимание его было сосредоточено на работе механического цеха, на развитии и упрочении славы Севастьяновой. В силы Соколовского и его товарищей он не верил, боялся рисковать и, заботясь о состоянии печей, ни за что не разрешал повышать тепловой режим.
Убеждать Абакумова было бесполезно.
Странную позицию занимал и главный инженер. В разговорах с работниками новомартеновского цеха Подпалов полностью соглашался с их требованиями, но как только нужно было выносить решение и действовать, он начинал колебаться, просил подождать. Он не хотел выступать против директора. Он боялся взять на себя ответственность. Он старался примирить обе стороны и искал компромисса.
— Иннокентий Филиппович, докажите мне, что я не прав, — напирал на него Соколовский. — Докажите, что наши печки не могут переработать больше тепла, чем сейчас.
— Теоретически вы правы, — отвечал Подпалов, — но практически, ma foi, я не могу решить вопрос один. Нужно убедить Абакумова.
Но Абакумова невозможно было убедить, и Подпалов лучше других знал об этом.
Когда Соколовский вместе с Подпаловым заходил к нему в кабинет, Абакумов морщился, словно от боли, и, не глядя на Соколовского, сердито говорил:
— Вы при пониженном тепловом режиме ухитряетесь своды поджигать. Что же будет, если еще повысить тепловую мощность? Очкнитесь, товарищи!
Директор очень любил это слово «очкнитесь», и в его произношении оно звучало уничтожающе. Оно звучало так уничтожающе, что Иннокентий Филиппович, вместо того чтобы поддержать Соколовского, как поддерживал его, беседуя с глазу на глаз, сразу отступал и неуверенно тянул:
— Да-а, Иван Иванович, пожалуй, лучше подождать. Слишком это рискованное дело. Есть хорошая французская пословица: «Tout vient à point à qui sait attendre». По-русски это значит: все приходит своевременно к тому, кто умеет ждать.