— Не спится, Иван Иванович? — спросил Муравьев.
— Всегда, если устану, не могу быстро заснуть, — ответил Соколовский. — Нужно иметь нервы, как у наших приятелей. Слышите, как храпят?
— А вы жалуетесь на нервы?
— Немного. Иногда. Внешность — она обманчива, не правда ли?
— Не у всех, конечно, — сказал Муравьев. — Моя, например? Весь как на ладони.
— Сам о себе толком никогда ничего не знаешь.
— Уж кого тогда знать, как не себя?
Соколовский не ответил и лежал, пожевывая свою травинку. Спать не хотелось, ехать было еще далеко, и он подумал, что, если Муравьев сейчас заснет, он останется наедине со своей бессонницей. И он заговорил снова:
— Странно человек устроен…
— Что? — спросил Муравьев.
— Странно, я говорю, устроен человек. Вон ночь какая. Ехать бы так и ни о чем не думать. Звезды над головой. Лес, темнота. Воздух. Вы чувствуете, как сосной пахнет? А сам лежишь и думаешь, как проклятый: что там у тебя в цеху? Сколько сегодня дали? Не напороли ли чего-нибудь? Как положительный герой современного романа. И смерть приди сейчас, а ты о своем будешь думать.
— Смерть придет, помирать будем, — сказал Муравьев.
— Ну, положим, не по-песенному. Вы видели когда-нибудь, как человек умирает?
— Нет, — сказал Муравьев.
— А я видел. Не хочется ему умирать. Мучается, а все равно умирать не хочется! — Соколовский помолчал немного, потом снова сказал: — Паршивая это штука. Вот, знаете, весной мне случилось прочесть одну книгу. Автора не помню, название забыл, но вот такие слова почему-то запомнились: «Была Атлантида, был Египет, был Вавилон, была Греция, был Рим — все это было, и ты был — и тебя не будет. Звезда, пронизавшая мрак, — это ты. Искра, взлетевшая в ночь, — это ты. Ты ничего не достигнешь: ночь останется неизменной. Жизнь была вспышкой. Нечистый густой туман окутает тебя, и ничего не будет видно, звезда или искра, — путь ее будет невидим. Все останется по-прежнему». Не знаете, откуда?
— Что-нибудь иностранное. У нас так не пишут.
— Вот в том-то и дело. Мы это все иначе понимаем. И смерть иначе понимаем, и свою работу, и свою жизнь. Почему я так здорово это запомнил? «Жизнь была вспышкой». Значит, человеческая жизнь пустяк, плевать мы хотели на эту жизнь. И во имя чего, спрашивается? Во имя всепроходящего времени. А миллионы жизней, вместе взятых и на протяжении веков?
— Он берет в космическом масштабе, — сказал Муравьев.
— Ну, а кой черт его заставил? Кто же полезет измерять складной метровкой микрометрическую деталь? Египет, Греция, Рим! Слова красивые, почти как стихи, и даже страшенные, шутка ли: «все останется по-прежнему». Но ведь выдуманные слова, а? Ничего не остается по-прежнему, ничто не может остаться по-прежнему.
— Все течет, все меняется — так, что ли? — насмешливо спросил Муравьев.
— Конечно. Но дело не в этом. Ничто не проходит бесследно.
— Допустим.
— И вот, мне кажется, только досаду может вызвать то, что после каждой такой культуры были в истории человечества дикие, дурацкие провалы. Надо так построить общество, чтобы не было провалов, чтобы развитие человечества шло непрерывно.
— Не знал, что вы интересуетесь поэзией или, точнее, философией, — заметил Муравьев, и ему тоже захотелось блеснуть эрудицией. — Я вот помню такое высказывание одного французского автора. Он писал, что человечество погибло бы от цивилизации, если бы варварство не возрождало его каждые четыреста — пятьсот лет. А так как в наше время варварства не осталось, он эту почетную роль предоставил пролетариату. Можете приобщить эти сведения к своему поэтическому арсеналу.
— Хитрый мужик! Беда его в том, что относительно роли варварства еще Энгельс писал. Но Энгельс не считал варварство прогрессивным по сравнению с цивилизацией. Он отмечал только более чистый моральный облик варваров. Что же касается пролетариата, то этот ваш автор себя попросту успокаивает. Старой цивилизации пролетариат не возрождает. Он наследует все лучшее в ней и создает новые отношения между людьми.
— Вам как марксисту, конечно, виднее. Этот автор не был марксистом.