Дом Давыда Савельевича был пятистенный, крытый железом. В маленьком уютном дворике было чисто, росла трава, возле сарая стояла кадка с водой. По утрам Давыд Савельевич обливался из нее. В прохладных сенях Турнаева встречала теща — высокая, худая женщина в черном платье. Говорила она певучим, тихим голосом, и всегда у Турнаева было такое впечатление, что прохлада в комнатах как-то связана с этой тихой, певучей речью. Окна были завешены гардинами, на подоконниках стояли цветы в горшках, крашеные полы сплошь застланы ковриками и дорожками. На стенах висело много фотографий и плохих картин. В стеклянной горке хранились безделушки — всякие чашечки, статуэтки, хрустальные яички, тележки, выложенные из уральских камней. На особой полочке красовалась модель мартеновской печи.
Сколько раз Турнаев разглядывал это убранство, и каждый раз, когда он приходил сюда, он чувствовал себя так, точно попадал в музей.
На чистом застекленном крыльце, заменяющем в доме террасу, стоял обстоятельно накрытый стол, несмотря на то, что хозяйка не ждала гостя. Так было заведено в этом доме со старых времен. Давыд Савельевич никогда не получал большого жалованья, а теперь жил на пенсию, но Евдокия Петровна чуть ли не каждый день пекла ватрушки, пироги, расстегаи и свои знаменитые пампушки с маком, и в ее буфете не переводилось варенье трех сортов.
Усадив гостя за стол, Евдокия Петровна шла на кухню за самоваром, а Давыд Савельевич вынимал из шкафа кружку с несколькими отверстиями, так что пить из нее было как будто невозможно. Однако выпуклая надпись на кружке предлагала: «Напейся и не облейся». Это была посудинка с фокусом, и лет ей было, наверно, не меньше, чем хозяину. Турнаев знал эту кружку лет десять, с тех пор как женился на Марье Давыдовне. Но всякий раз, когда он приходил к старикам, его забавляли этой кружкой. И каждый раз он брал посудинку в руки и делал вид, будто забыл, в чем заключается фокус, пробовал напиться и судорожно раздвигал ноги, потому что вода текла из дырочек к нему на брюки.
— Ну, ну! — подбадривал его Давыд Савельевич.
Турнаев хлопал себя по лбу, пожимал плечами и говорил с удивленным видом:
— Забыл, папаша. Такая хитрая вещь! Всегда забываю.
— Да ну, сообрази! — уговаривал его Давыд Савельевич.
Еще некоторое время Турнаев искал секрет и наконец, сообразив, затыкал нужную дырочку пальцем, а из другой тянул губами воду в себя.
— Вот видишь, вспомнил! — радовался Давыд Савельевич. — Хитрая все-таки вещь, а ведь простая кружка — глина!
Потом они пили чай с пирогами и вареньем, и Турнаев рассказывал о заводе. Сперва Давыд Савельевич слушал его спокойно, но потом не выдерживал и начинал презрительно фыркать, подавать иронические реплики — словом, всячески давал понять, что гордиться Турнаеву совершенно нечем.
Тогда Турнаев заговаривал о лопатах, старик прерывал его, принимался доказывать, что качеством лопаты не сравнятся с теми, какие делал он в свое время, и шел к комоду, который стоял тут же на крыльце, доставать образец. Лопата хранилась в нижнем ящике комода, обернутая в батистовую сорочку жены, которую та носила в молодости. Лопата была чисто отполирована, местами на ней зеленел вазелин. Давыд Савельевич смазывал вазелином свою лопату, чтобы она не заржавела. Посредине лопаты была наклеена марка: лось внутри красного круга.
С довольным лицом Давыд Савельевич подносил лопату к лицу Турнаева, щелкал по ней пальцем, и лопата звенела, как колокольчик.
— Звук! — кричал он. — А твои? Разве твои так звенят? Это, братец мой, сталь, а у тебя — жестянка.
Турнаев разводил руками и говорил:
— Мы свои лопаты делаем не для красоты, но, чтобы сталь была хуже, не замечал.
— Как ты можешь так говорить, Петя! Ведь звук, ты послушай. Разве твоя лопата даст такой звук?
Он снова подносил лопату к уху Турнаева и щелкал по ней пальцем.
— Что звук? Разве дело в звуке? Я отполирую свою лопату, так еще лучше зазвенит. Мы не валдайские колокольчики изготовляем.
Давыд Савельевич не уступал, и они начинали спорить. Турнаев сначала спорил лениво, смеясь. Он говорил, что теперь лопаты по качеству не уступают прежним; правда, они не так красиво отделаны, и вазелином их не мажут, и в батистовых сорочках не хранят — на то это и лопаты: землю рыть, а не чай в чашке размешивать.
Давыд Савельевич горячился, нервничал, старался доказать Турнаеву, что он не прав. Голос его начинал дрожать, руки трястись, на глазах выступали слезы. Он обиженно завертывал свою лопату в сорочку и нес ее прятать в комод.
И всякий раз Евдокия Петровна умоляюще глядела на Турнаева и говорила: