— Петенька, скушай еще пампушечку. Вот, смотри, какая поджаристая…
Но Турнаев не обращал на нее внимания и продолжал говорить, все больше распаляясь и не щадя бедного Давыда Савельевича.
— Ты бы лег отдохнуть, Давыд Савельевич, — говорила тогда Евдокия Петровна.
Турнаев поднимался и благодарил за пироги. Провожать его шла Евдокия Петровна, Давыд Савельевич надувался и молчал.
И когда Турнаев выходил уже на улицу, старик вдруг перегибался в окошко и изо всей силы кричал ему:
— А железо у вас все-таки без глянца! Правите плохо. И… и лопаты при мне лучше были!
Турнаев отмахивался от него, шел к заводу, но настроение его было испорчено.
«Вот вредный старикашка! — думал он на ходу. — С ума сходит от безделья».
Он очень злился на старика. Каждый раз, когда он соблазнялся пирогами, происходила эта история. «Придется отказаться от пирогов раз и навсегда, — думал Турнаев. — Обязательный дурацкий разговор не стоит угощения. Лопаты при нем лучше были!.. Нужно же иметь наглость, чтобы говорить такую вещь!»
ГЛАВА XVII
Накануне выходного дня был организован футбольный матч между командами Косьвинского и соседнего Рубцовского заводов. С утра в цехах начали торговаться за право отлучиться на футбол. Многие готовы были отработать три смены подряд, лишь бы им разрешили на два часа уйти с работы. Муравьев равнодушно относился к предстоящему матчу и не претендовал на посещение стадиона. Но Соколовский, узнав об этом, вознегодовал и потребовал, чтобы именно Муравьев обязательно побывал на матче.
— Вы ни разу не видели нашей команды и хотите пропустить такую выдающуюся игру? Лучше я сам не увижу матча, но вы пойдете. Это же все равно что пропустить встречу Москва — Ленинград, — говорил он Муравьеву.
— Для меня это не вопрос жизни или смерти, — отказывался Муравьев.
Все же на стадион он поехал.
Вся западная трибуна была уже полна. Вдоль трибуны группами прохаживались разряженные женщины. По футбольному полю бегали мальчишки. Один, маленький, которому было не больше четырех лет, пытался боднуть лежащий на земле футбольный мяч и одновременно ударить его правой ножкой.
— Вот будет футболист так футболист! — сказал кто-то. — Это, знаете, сынок Турнаевых.
Возле лоточницы с папиросами и около мороженщика толпился народ, и те, кому удавалось раздобыть вафлю, несли ее в вытянутой вперед руке, истекающую подсахаренным молоком. Под раковиной оркестра был проход в раздевалку футболистов, и там стояли в окружении возбужденных друзей невозмутимые игроки в малиновых майках.
В центре трибуны, в тени столетней липы, которая росла позади, Муравьев увидел Соколовского и Веру Михайловну. Скамьей ниже сидели Лукин и рослый, большеголовый директор Рубцовского завода, окруженные своими товарищами. Соколовский помахал Муравьеву рукой и показал на место рядом. Муравьеву не хотелось встречаться с Верой Михайловной, тем более в присутствии мужа, но сесть отдельно было теперь неудобно, и он поднялся к ним.
Соколовский был возбужден, ерзал на скамье и все время рассуждал с соседями о предстоящем матче.
— А на кого вы цех бросили? — спросил его Муравьев.
— Ничего, там хватит людей. Мне же все равно после футбола нужно в партком на совещание, — ответил Соколовский.
— Мой супруг за футбол душу продаст дьяволу, — сказала Вера Михайловна.
— Оставь, Веруся! Я Константину Дмитриевичу уже говорил: футбол — это футбол, работа — это работа, одно другого не исключает.
Директор и секретарь парткома говорили о футболе. Директор Рубцовского завода был уроженцем Косьвы. Он давно не жил здесь, но город по-прежнему знал хорошо, и когда Лукин хвастливо называл ему лучших игроков, он досадливо похлопывал себя по щеке и говорил:
— Покатилова я знаю. Его отец служил на конном дворе. Такой горластый был старик. А Фокин, говоришь, из тех, что жили на Садовой? Как же, помню. У них дочка была, Настенька, с косичками ходила. Такая тихая девочка. В команде, значит, старший сынок? Между прочим, дрянной был мальчишка. Я ему раз даже уши надрал: из рогатки мне выставил целое стекло.
— Ну, а уж вратаря нашего ты не знаешь. Ряховский паренек, Диков. Мертвые мячи берет.
— Постой, это какой же Диков? Ну, знаю, смотрителя плотины сын. Все мне известны.
— А вот не смотрителя, а литейщика сын. Того самого, если знаешь, который помер на старости лет, подавившись собственным языком.
— Ну знаю, как же! Интереснейший был случай. — Директор повернулся к своим товарищам и с увлечением стал объяснять: — Понимаете, человек старый, и зубов уже нет, а тут его баба принесла кринку сметаны. Только он насел на эту сметану, как язык подвернулся; старик чуть хмыкнул — и был готов. Преставился. Литейщик, говорят, был хороший, но такой уже старый, что никто не помнил, какой, собственно, он был литейщик. Очень был древний человек.