— Вы бы, папочка, шли кричать во двор. Крик вообще помогает, но в данном случае он вряд ли полезен моему пациенту.
Петя утих, сердито поглядел на доктора. Доктор сказал:
— Я извиняюсь, — надел порыжевшую от солнца фетровую шляпу и ушел.
Тетка проводила его и вернулась назад.
— Зачем кричать, не понимаю! — сказала она. — Вопрос сложный, криком здесь ничего не сделаешь. Надо успокоиться, а потом обсуждать. — Она набрала кубический метр воздуха в свою могучую зеленую грудь и, разом выпустив его на волю, решительно произнесла: — Я считаю, одно из двух: или дети, или всякие там общественные дела и общие собрания. Нужно выбирать…
Петя подошел к Вовке, осторожно потрогал его забинтованную голову и устало сказал:
— Эх ты, фокусник!
— А фокусники рогатые? — спросил Вовка.
— Вон ее спроси, — сказал Петя, показывая на Марью Давыдовну.
Она опять начала всхлипывать, нагнула голову и закрыла руками лицо. Петя прошелся по комнате, погладил свою лысину, подошел к ней, положил руку на ее затылок и покачал ее голову, заглядывая в лицо.
— Ну ладно, не пыли. Доктор сказал — благополучно? Значит, плакать нечего. Успокойся и давай обедать. Он у нас футболистом растет. Верно, Вовка?
— Правильно, — сказал Вовка. — Я буду левого края играть.
Петя пошел умываться, потом пришел назад и закричал Катеньке:
— Катюша, довольно хандрить, иди телятину кушать!
— Петя, — робко сказала Марья Давыдовна, — телятины не будет. Из-за этой истории мы о ней забыли.
— Как забыли? — испугался Петя. — Забыли о телятине? А что мы будем есть?
— Мне кажется, тебя это больше испугало, чем Вовка, — сказала Марья Давыдовна.
— Много ты понимаешь в человеческих чувствах! — рассердился Петя. — Человек целый день ни черта не жрал.
— Убийственно! Сходил бы в столовку на заводе.
— Ты ничего не понимаешь. Я от голода не умирал. Что с тобой говорить! — С отчаянием Петя взмахнул рукой. — Меня опять затащил к себе твой папаша и показывал лопату и опять лез в пузырь… Тут разговор особый. А вот сюда я ехал — о телячьей ноге мечтал. Ведь она испортится теперь, телятина.
— Не испортится, — сказала тетка. — Телятина в погребе, на льду.
— Значит, ты опять ссорился с папой? — спросила Марья Давыдовна.
— Ну, а как ты думаешь, раз я у них был? Я сюда еле доехал, такой я злой был. «Обижаешь стариков, Петя. Моя старуха сегодня пироги пекла». Чтоб они пропали, эти пироги! Я не могу устоять! — заорал Петя. — Мы железо катать не умеем. Черт знает что! Прямо какое-то издевательство.
— Ну как ты не понимаешь? Старик всю жизнь работал, привык к заводу. Разве ему легко?
— Это я знаю. Ты все думаешь, что я такой непонятливый — простой вещи не могу понять? Ты лучше рассуди, в какое положение я попадаю каждый раз.
— Не ходи есть пироги. Ходи в столовку.
— Да я не могу устоять — понимаешь ты или нет? Он меня соблазняет своими пирогами, как те певички, которые соблазняли греков, когда греки ехали за золотым руном. Придумай ему какое-нибудь занятие. Ты — его дочь.
— Я! Я! Все — я! А сам скандал устраиваешь, что я детей забросила. Общественными делами не занимайся, а старику помогай?
— Я не против твоей общественной работы. Ради бога! Я беспокоюсь насчет Вовки. Ведь он подрастет, на пруд будет бегать. Об этом надо подумать теперь. А что касается папаши, я говорить больше не могу.
— Подыщи ему какую-нибудь работу. У тебя целый завод.
— Какую работу? Склад сторожить? Сама посуди: старику семьдесят четыре года.
— Что с тобой разговаривать! Ты — бесчувственный человек, — рассердилась Марья Давыдовна.
— Поздравляю вас! — сказал Петя в сторону тетки и погладил себя по лысине.
Они сидели уже за столом, на сковороде шипела грандиозная яичница, тетка сосредоточенно уничтожала кислую капусту с клюквой и запивала ее хлебным квасом. Она любила делать зараз только одно дело и на Петино обращение не ответила.
Катенька принесла горшочек сметаны, пучок редиски, усадила Зою за стол — и обед начался.
— Ладно, — сказал Петя примирительно, — телятину мы завтра покушаем.
ГЛАВА XXII
На завод Турнаева пошла на следующий день. Голубое маркизетовое платье, в котором она собиралась идти вчера, было испачкано, его нужно было стирать. Она надела старенькое, из серебристого шелкового полотна, с большими прозрачными пуговицами и пояском с никелированной пряжкой. Это было ее любимое платье. В нем она была в Кремле, на совещании жен хозяйственников и инженерно-технических работников.