Комната была светлая, чистая; недавно вымытый, хорошо крашенный пол блестел.
— Мне нравится комната, — сразу же сказал Муравьев. — А кормить меня сможете? — спросил он хозяйку.
— Смогу, но стол у нас неизысканный.
— Щи можете?
— Щи — могу.
— А что-нибудь вроде котлет?
— И это могу.
Шандорина засмеялась.
— Значит, договорились, верно?
Муравьев спросил о цене, вынул деньги. Хозяйка взяла их, не считая, и спрятала в кармашек передника. Муравьев условился, что переедет сегодня же. На крыльце, собираясь уходить, он спросил:
— А муж ваш где работает?
— Работал в старомартеновском, а недавно его перевели в новый мартен.
— Так мы с ним вместе работаем? — удивился Муравьев. — Как фамилия?
— Шандорин, Степан Петрович. Знаете его?
— Вот так штука! Как же мне его не знать?
И, выйдя на улицу, Муравьев спросил Турнаеву:
— Что я скажу теперь Соколовскому?
— Обязательно нужно отдавать ему отчет?
— Неудобно как-то…
— Теперь поздно об этом раздумывать, — сказала Турнаева.
ГЛАВА XXV
Телефон в доме приезжих был на первом этаже, и Муравьев, не поднимаясь наверх, позвонил Абакумову и попросил дать ему машину для перевозки багажа. Абакумов сказал, что его машина недавно вернулась из Брусчатого, куда ездила встречать жену Подпалова: как только шофер пообедает и заправит машину, он ее пришлет.
Проходя мимо комнаты Подпалова, Муравьев услышал взволнованный голос Иннокентия Филипповича, а потом собачий лай. «Откуда у Подпалова собака?» — подумал Муравьев. Потом он вспомнил, что к нему приехала жена: вероятно, она и привезла собаку. Он отпер комнату, вошел и начал укладывать чемодан. Затем он зашел к коменданту дома приезжих, расплатился за стирку белья, взял паспорт. Когда он возвращался к себе, дверь из комнаты Подпалова открылась, и в коридор вышел Иннокентий Филиппович. Он был без воротничка, рубашка на груди была расстегнута; белоснежная его грудь и шея странно сочетались с красным потным лицом. При виде Муравьева Подпалов взмахнул пустым графином для воды и сказал:
— Константин Дмитриевич, полюбуйтесь, пожалуйста! — Он ткнул графином в раскрытую дверь, подхватил Муравьева под руку и потащил к себе в комнату.
Возле круглого столика в кресле сидела пожилая полная женщина с приятным, спокойным лицом. Сидела она, глядя на пол, поглаживая ручку кресла. Другая ее рука бессильно лежала на коленях. Навстречу Муравьеву с пола поднялась немецкая овчарка, испытующе посмотрела на него, потянула носом и, не обнаружив ничего подозрительного, снова легла. Подпалов подвел Муравьева к жене.
— Зина, познакомься с Константином Дмитриевичем и послушай, что он говорит. Константин Дмитриевич коренной москвич, он тебе охарактеризует Косьву. Ну-ка, Константин Дмитриевич, расскажите ей.
— О чем, Иннокентий Филиппович?
— О Косьве. О всей этой бестолочи, бескультурье. Ну? Как вы мне говорили.
— По заказу как-то не выходит, Иннокентий Филиппович. Тут нужно вдохновение. А кроме того, должен сознаться, я обжился и попривык.
Смущенно Муравьев развел руками и посмотрел на Иннокентия Филипповича, а затем перевел взгляд на его жену.
Зинаида Сергеевна молчала, и Муравьев, чтобы сказать что-нибудь, спросил ее:
— Хорошо доехали?
Подпалова поблагодарила.
— Вы спросите ее, зачем она приехала, — не унимался Иннокентий Филиппович. Он продолжал стоять с пустым графином в руке и, горячась, размахивал им, как палицей.
— Я тебе уже говорила, — спокойно сказала его жена.
— Я — маленький мальчик, меня могут цыгане украсть. Должен был человек поехать на днях в Москву и не поехал, так она, видите ли, стала волноваться.
— Иннокентий, я не могу жить одна в Москве. Дело совсем не в том, что ты не приехал. Ты не хочешь, чтобы я даже летом здесь жила, летом, как на даче.
— Косьва — не дача. Дачу нужно снимать под Москвой.
С досадой Подпалов поставил пустой графин на стол и зашагал но комнате. Джильда поднялась с места и, высунув язык, зашагала за ним, постукивая когтями по полу.
— Вы здесь в первый раз? — спросил Зинаиду Сергеевну Муравьев.
— Нет, я здесь бывала. Иннокентий Филиппович, может быть, и прав, жить здесь плохо. Но меня это не страшит.
— Одни разговоры, — раздраженно сказал Подпалов. — Ей лавры наших женщин не дают покоя.
— Зачем так говорить, Иннокентий? Ты знаешь: это неправда.
— Вот он тебе расскажет, что такое Косьва. Она думает, что наши женщины делают как раз то, что и она делала в молодости.