— Возможно, — сказала Зинаида Сергеевна.
— Вот видите, она так думает. Она думает, что здесь устраиваются благотворительные базары с шампанским, лотереи-аллегри, балы. А свинарники устраивать не хочешь?
— Хочу. Не нужно мне твое шампанское.
Иннокентий Филиппович схватил графин и вышел из комнаты. Собака пошла за ним, но, оглянувшись на Зинаиду Сергеевну, вернулась назад.
Помолчав, Муравьев сел за столик напротив Подпаловой и спросил:
— Итак, вы бесповоротно решили переселиться в Косьву?
Зинаида Сергеевна пожала плечами.
…Она не телеграфировала и не звонила. Она собрала вещи, взяла Джильду, заперла квартиру, села в поезд и к вечеру явилась к Иннокентию Филипповичу. Он был уже дома и пил чай.
«Ты? Откуда? Что случилось?» — завопил он, вскакивая со стула.
Джильда вырвала поводок из руки Зинаиды Сергеевны и бросилась к нему, визжа от радости. Подпалов машинально отгонял собаку и с изумлением смотрел на жену.
Она поставила чемодан и сказала: «Все кончено. Я назад не вернусь. Можешь брать броню на квартиру, можешь сдать ее в жилфонд Наркомтяжпрома, — вопрос решен».
Иннокентий Филиппович непонимающе застыл, потом схватился за голову, опустился на стул и застонал, качаясь из стороны в сторону. «Что ты сделала?! Что ты сделала?!». — приговаривал он.
Джильда ласково тянула его за брюки и за полу пиджака, виляла хвостом и часто с удивлением оглядывалась на Зинаиду Сергеевну, — почему хозяин не радуется их приезду? А Иннокентий Филиппович сидел, покачиваясь, и издавал стоны, точно получил удар по животу…
Сейчас Зинаида Сергеевна улыбнулась, вспомнив эту сцену.
— Как вы думаете: что больше всего пугает Иннокентия Филипповича? — спросила она. — Он боится, что я буду для него вроде якоря, что я не дам ему вырваться отсюда, если он захочет.
— Его опасения весьма основательны.
— Он думает меня устрашить тем, что женщины здесь занимаются не эстетическими делами, а свинарниками. Возможно, я ошибаюсь, говоря, что не вижу особенной разницы между этим и тем, что я делала в молодости, но для меня это все равно.
— Разница большая, Зинаида Сергеевна, — назидательно произнес Муравьев.
— Ах, я знаю! То была буржуазная благотворительность, и сущность ее заключалась не столько в желании принести кому-нибудь пользу, сколько в том, чтобы самим получить удовольствие. А здесь дело большой социальной ценности. Я все это знаю. Это политграмота. Но я спрашиваю так: я имею право на полноценное существование или нет? Я устала вести бессмысленную жизнь. Меня не слава прельщает, не ордена. Я хочу работать. Очень просто.
— Понимаю вас, — сказал Муравьев.
Вернулся Подпалов. Входя в комнату, он услышал слова Муравьева и возопил:
— Так, значит, вы ее понимаете? Замечательно! А кто говорил, что Косьва — это безобразие, свинство?
— Сейчас я не в этом смысле говорил.
— А вы скажите в этом смысле. Скажите так, как мне говорили.
— Тогда, после приезда, я не успел осмотреться. Вы сами протестовали против моей оценки.
— Быстро вы меняете свои позиции, — сказал Подпалов, с грохотом ставя графин на стол.
За окном перед домом загудела машина.
— Вероятно, за мной, — сказал Муравьев. Он подошел к окну, высунулся и крикнул: — Машина за Муравьевым? Сейчас иду.
Прощаясь с ним, Зинаида Сергеевна встала с кресла и сказала ему:
— Я нашла в вас своего защитника. Помогите мне в дальнейшем: я хочу познакомиться с людьми.
— Хорошо, Зинаида Сергеевна, — пообещал Муравьев, усмехаясь про себя: в этом городе ему все время приходится становиться между супругами.
— Зина, ты напрасно заводишь такие разговоры, — нахмурившись, сказал Подпалов. — Вопрос совсем не решен. И так, как ты хочешь, решен не будет.
— Посмотрим, — спокойно сказала Зинаида Сергеевна.
ГЛАВА XXVI
Было совсем темно, но звезд видно не было. Шофер зажег фары, сказал, что будет гроза, надавил на прощание сигнал, и вдоль неровной дороги зарябили белые от света фар стволы сосен. Лесок был теперь Муравьеву знаком, но все равно сосны выглядели неправдоподобно — корявые, молчаливые, нежные, — и так же, как в первый раз, когда он въезжал в этот лесок, казалось ему, что вдруг из-за этих сосен выйдет медведь. И было досадно, что так коротка эта лесная дорога, что скоро лес кончится. Машина вбежала в город и покатила по темным улицам, мимо ярко освещенных окон и серых кустов в палисадниках.
У дома Шандориных Муравьев отпустил машину, взял чемодан и вошел во двор. Он заглянул в окно кухни. За кухонным столом, низко опустив электрическую лампочку на блоке, брился незнакомый мужчина. В коридоре из-за первой двери слышался шум, как будто там работала шаровая мельница. Муравьев в нерешительности остановился, не зная, куда идти. Он опустил чемодан на пол и постучал в дверь, за которой слышался шум мельницы.