— Страсть ослепляет рассудок. Это ужасно! — сказала Шандорина.
Дядя Павел подшучивал над своим положением, но он серьезно ревновал, и Муравьев чувствовал это. Он тоже посмеивался над дядей Павлом. Но когда они пришли домой и он разделся и лег в постель, веселое настроение прошло. Он не думал о дяде Павле. Он думал о себе, и ему было горько, что в этом городе в своей частной жизни все время он делает не то, что надо. Он ехал сюда с лучшими намерениями.
Потом Муравьев заснул, и приснился ему сон. В каком-то большом полутемном зале он начал танцевать с высокой и тонкой женщиной. Они танцевали медленный, плавный танец, вроде танго, хотя танцевать танго он не умел. Музыка играла тихо и медленно, и вокруг них никого не было. Они были одни, совершенно одни в этом большом полутемном зале. Оркестр играл где-то на хорах, и сверху откуда-то пробивался слабый и мягкий свет. Женщина прижалась к нему щекой, он целовал ее уголком рта, и они медленно-медленно двигались по скользкому паркету.
Потом оркестр заиграл фокстрот, но он не слышал музыки и продолжал танцевать в медленном, плавном ритме. Женщина остановилась. «Вы заснули?» — тихо спросила она. Ничего больше не существовало для него, и он сказал ей об этом, и они продолжали танцевать, и музыка им не мешала…
И где-то здесь Муравьев проснулся. Он лежал в темной комнате, сладостная горечь мутила его. Он не знал, где кончился сон, где он додумывал сон наяву. Невыносимую нежность испытывал он к этой женщине. Кто она, Муравьев не знал. Она походила на несколько женщин, которых он любил, и вместе — на его жену. Она была чем-то средним между ними, и все самое лучшее, что было во всех женщинах, которых Муравьев когда-нибудь знал, соединилось в этой.
Он лежал в темной комнате и думал о ней. Никогда у него не будет такой женщины, никогда не узнает ее, никогда не встретится.
Потом Муравьев вспомнил о женщине — последней, которую любил, любил тяжело, не хорошо, и с которой теперь все было кончено. Он вспомнил о своей бывшей жене так, как никогда не вспоминал до сих пор. И его любовь к ней стала такой неудержимой, что слезы потекли у него из глаз, но не принесли облегчения.
ГЛАВА XXXII
Почти накануне областной конференции станочников, когда и повестка дня была утверждена, и определен состав выступающих, и даже составлена концертная программа с участием Подпаловой, грянул гром среди ясного неба.
Сперва в областной газете появилась подвальная статья за подписью Лукина и Соколовского о положении дел на Косьвинском заводе, затем с автосборочного завода пришло сообщение, что снова вся партия труб для тяги рулевого управления грузовой машины прошлифована неправильно.
В статье Лукина и Соколовского сокрушительно и неопровержимо критиковалось руководство завода, развенчивалось движение шлифовальщиц за работу без наладчика как движение, искусственно созданное, вредное, спекулятивное. За строем пышных фраз и внешне эффектных действий, говорилось в статье, руководители предприятия укрываются от реальных производственных трудностей, забывают интересы основного производственного участка — новомартеновского цеха.
Как водится в таких случаях, с утра, едва получили в Косьве газету, заводское начальство заперлось в кабинете директора. Через десять минут туда пригласили Лукина.
Абакумов был вне себя от гнева: выносить сор из избы!.. Сейчас именно это злило его сильнее всех прочих обстоятельств.
Высокий и худой, словно жердь, Лукин отмалчивался, слушая, как бушует директор.
— Сами накликали беду, — спокойно начал он, когда директор замолчал. — О всем, что написано в статье, говорилось сотни раз. Не хотели прислушиваться — пеняйте на себя. Здесь был корреспондент газеты, все факты им проверены.
— Нет, голубчики мои! Думаете, это неопровержимая критика снизу? Как бы не так. Склочку затеваете, чего уж тут притворяться. Так и будем называть, — бушевал Абакумов.
Над головами авторов статьи собирались зловещие тучи. На пять часов вечера было назначено заседание парткома. Ждали приезда секретаря райкома. Абакумов был настроен воинственно — Лукина давно пора переизбрать, хватит, посекретарствовал, пусть вернется в цех, поразмыслит о извивах судьбы, — прокатчиком, говорят, он хорошим был. А с Соколовским придется круто поговорить, если он не хочет распроститься с заводом.
Однако заседание парткома с участием секретаря райкома прошло не в том плане, как намечал директор. Во второй половине дня была получена тревожная телеграмма с автосборочного завода. Так как сигнал о недоброкачественности изделия поступил вторично и по тем же причинам, что и в первый раз, то можно было не сомневаться: авторы статьи в областной газете правы безоговорочно. Вслед за тем на завод поступило сообщение из обкома: вечером в Косьву выезжает областная комиссия, в составе которой — представители автосборочного завода. И Абакумов понял: не надо упорствовать, обстоятельства складываются против него пора бить отбой. А это он умел делать.