- Вы принесли это гнусное изделие в тюрьму. Что было дальше?
- А дальше - как Подкладюк ее увидел, так и пристал как банный лист. Продай да продай.
- Подкладюк - это кто?
- А вот он, - и Утиный Нос кивнул на Ушастого.
- Понятно, - кивнул я, - продолжайте.
А сам подумал, ну, бля, и фамилии у этих…
- Ну я и продал.
- Кому?
- Подкладюку.
- За сколько?
- За сто шестьдесят пять.
- Долларов?
- Долларов.
- А откуда у вас доллары? Вам что - долларами зарплату выдают?
Оба прапорщика переглянулись и заулыбались. Дескать, что это - вор в законе, и не знает таких элементарных вещей.
Я понимающе кивнул и сказал:
- А вы, между прочим, зря улыбаетесь. Мы еще поговорим о нетрудовых доходах и о нарушениях режима. И о долларах ваших неправедных. Посмотрим, как вы тогда улыбаться будете.
Они посерьезнели, и я продолжил разбирательство.
Повернувшись к Подкладюку, я задумчиво сказал:
- Значит, вы купили у…
- Мошонкин его фамилия, - злорадно сообщил Подкладюк.
- Хорошая русская фамилия, - кивнул я, - значит, вы купили у прапорщика Мошонкина имитатор женских половых органов.
- Купил.
- А потом продали его заключенным.
- Ха! - вмешался Мошонкин, - потом! Не потом, а через пять минут!
- Помолчите, - строго сказал я, - и за сколько вы, Подкладюк, продали его зэкам?
- Ну… За двести.
- Что?! - возмутился Мошонкин, - за двести? А четыреста двадцать не хочешь? Я все точно узнал! Так что не надо ля-ля!
- Так за двести или за четыреста двадцать? - спросил я, уставив на Подкладюка проницательный взгляд.
Он заерзал, отводя глаза, потом кашлянул и сказал:
- Ну… За триста. Триста сразу и сто двадцать потом.
- Та-а-ак…
Я задумчиво помял подбородок и, откинувшись на спинку койки, оглядел присутствующих.
- Значит, если купить вещь за сто шестьдесят пять, а продать за четыреста двадцать…
За спиной раздался голос одного из зэков - Гуталина:
- Сто пятьдесят пять процентов чистой прибыли!
Я удивленно оглянулся и увидел, что Гуталин, прозванный так за цыганскую чернявость, с довольной ухмылкой смотрит на меня.
- А ты не удивляйся, Знахарь! - сказал он, - у меня с детства способность к моментальному счету. Папашка, царство ему небесное, все говорил, давай, Толик, учись, вырастешь, артистом станешь, денег будет куча… Ну, я вырос, только артистом совсем другим стал. Денег, конечно, бывает куча, только они почему-то очень быстро кончаются, а в антрактах между выступлениями я на нарах кантуюсь.
Зэки заржали, вертухаи тоже хихикнули, а я, сдержанно улыбнувшись шутке товарища по камере, повернулся к Подкладюку и сказал:
- Сто пятьдесят пять процентов чистой прибыли - это, знаете ли, не шутка. В странах развитого капитализма люди за восемь процентов начинают друг друга пачками убивать и президентов отстреливать, а тут… Сто пятьдесят пять! Это уже даже и не сверхприбыль, а какая-то фантастика. Ну да ладно. И что же дальше?
- А дальше Мошонкин говорит, ты, мол, денег нажил, значит, должен поделиться.
- А вы что?
- А я, естественно, говорю ему - с какой стати? Я у тебя вещь купил, значит, она моя. За сколько хочу, за столько продаю. Что - не так?
- Конечно, не так, - возмутился Мошонкин, - ты мою вещь продал, а со мной до сих пор так еще и не рассчитался. Это что - нормально?
- Ах, во-от оно как… - протянул я, - в деле открылись новые, не известные до этого момента нюансы. Интересно…
Мазурикам, комфортабельно расположившимся на койках, тоже стало интересно, и Пастух, открыв баночку "Хольстена", на которую все трое вертухаев тут же зыркнули, как таможенник на контейнер с героином, сказал:
- Действительно интересно! Это, значит, кидняк получается…
Я посмотрел на него, и Пастух, понимающе кивнув, замолчал.
А я, укоризненно взглянув на Подкладюка, заметил:
- А ведь товарищ зэк прав - это кидняк. Вам, как представителям Закона, такая терминология не по душе, поэтому я скажу на языке нормальных честных людей.
- Правильно, скажи им, - подал голос Таран.
- И скажу. Получается так: гражданин Подкладюк обманным путем завладел имуществом, принадлежащим гражданину Мошонкину, и продал его.
Когда Мошонкин потребовал рассчитаться с ним по чести, Подкладюк заявил, что не желает ничего слышать. Как это называется на языке Закона, граждане урки?
Ответом был дружный хор:
- Мошенничество.
- Совершенно верно, мошенничество, - подтвердил я, - за это и осудить могут. Но Подкладюк наверняка даст взятку судье, а в тюремной администрации ему состряпают характеристику, из которой будет следовать, что он чист яко белый голубь, и Подкладюк выйдет сухим из воды. И спокойно вернется к своим недостойным и грязным занятиям. Что скажете, господа присяжные?
В камере раздались возгласы:
- И к бабке не ходи! Точняк! Так оно и будет! На кол его!
- Вот видите, - обратился я к Подкладюку, - вы хотели разбирательства - вы его получили. А теперь - приговор.
Настала тишина.
- Значит так. Четыреста двадцать, говорите? Хорошо. Подкладюк, крыса тюремная, завтра, подчеркиваю - завтра приносит Мошонкину восемьсот сорок. Не принесет - пусть пеняет на себя. Знахарь так просто языком не болтает. А насчет разбирательства, то у нас теперь все поставлено на коммерческую основу, так что за мои юридические услуги завтра же сюда, в эту камеру, - штукаря. Тысячу долларов. И не пытайтесь прибедняться. Жопу разорву. Все свободны.