Вертухаи, поверженные моей строгостью и наглостью, послушно встали и повернулись к двери, которую расторопно отпер перед ними мой давешний прапор.
- А вы, Штирлиц, останьтесь, - сказал я ему, и прапор замер в трудной позе.
Когда дверь за выскочившими в коридор подсудимыми закрылась, я сказал ему:
- Из этой тысячи триста - твои. Понял?
- Понял.
- Хорошо. Если кто-то еще хочет суда быстрого и справедливого - добро пожаловать. Понял?
- Понял.
- Кстати, как твоя фамилия?
- Нежуйхлеба.
Все, находившиеся в камере, не исключая меня, истерически заржали, а прапорщик Нежуйхлеба быстренько вышел в коридор и запер за собой дверь.
Глава 4
От Бутырки до Мальорки
Мне не пришлось долго ждать следующего визита Маргариты.
На следующее после суда над вертухаями утро дверь камеры отворилась, и я увидел родное и доброе лицо прапорщика Нежуйхлеба.
- Разин, на выход.
- Те же? - по-свойски спросил я, поднимаясь с койки, на которой вкушал отдых после скромного, но разнообразного завтрака.
- Ага, - ответил Нежуйхлеба, - те же самые.
- Ладно, - кивнул я, - пошли.
Мы вышли в коридор, Нежуйхлеба запер камеру и, не успели мы отойти на несколько шагов, просипел:
- Здесь ровно семьсот. Триста я себе взял, как вы и сказали.
И он ткнул меня в бедро туго свернутой трубочкой долларов.
- Годится, - кивнул я, принимая деньги, - а эти как?
- Эти? - Нежуйхлеба хохотнул, - подрались в кандейке через полчаса после того, как ушли от вас. Теперь у Подкладюка фингал под глазом, а у Мошонкина ухо разорвано. Подкладюк постарался. А в остальном, прекрасная маркиза, - все зэки довольны и смеются.
- Вот и хорошо, - сказал я, несколько удивленный неожиданно обнаружившимся у прапора чувством юмора, - а то в тюрьме, сам понимаешь, скучно…
Так, за разговорами, мы дошли до камеры, в которой меня ждала Рита.
Оставив нас наедине, Нежуйхлеба вышел, и Маргарита крепко обняла меня, прижавшись лицом к моей мужественной груди. Честно говоря, я был несколько удивлен этим, потому что хорошо помнил, насколько прохладно она простилась со мной вчера.
- Что это с тобой? - поинтересовался я, поглаживая ее, однако, по шелковым волосам, которые щекотали мне нос, - а где же нордический характер? Где превосходство интересов Дела над личными чувствами?
- Иди к черту, - ответила Рита и, поцеловав меня в нос, оттолкнула, - сядь подальше от меня, а то я за себя не отвечаю.
- Это что, тебя похоть обуяла, что ли? Ну так ведь комнатка эта и для такого случая приспособлена, - и я указал на стоявшую в углу койку, покрытую вытертым серым одеялом.
- Вот уж нет, - решительно заявила Рита, - я не хочу в этих стенах. И вообще - хватит об этом. Я не для того сюда пришла, чтобы… чтобы…
И она, с отвращением окинув взглядом убогую камеру, выкрашенную в отвратительный помойный цвет, передернула плечами.
- Ладно, - сказал я, - я в таких условиях тоже не могу. Соловьи, сама понимаешь, в клетках не поют.
Рита посмотрела на меня и усмехнулась.
- Соловей… В общем, слушай, соловей, - обстановка не то чтобы изменилась, она скорее усугубилась, поэтому нужно быстро решать.
- Что решать-то? - спросил я и с размаху завалился на ту самую койку, которая была предназначена для любовных утех оголодавших без женской ласки зэков.
И тут же понял, как жестоко ошибся.
Койка оказалась не пружинной, а дощатой, поэтому я сначала сильно приложился копчиком, а потом, выгнувшись от боли, достал затылком до металлической спинки.
Шипя и ругаясь, я скорчился на койке, держась одной рукой за задницу, а другой - за ушибленный затылок. А Маргарита, усевшись на стул, залилась мелодичным смехом, и только этот чистый и нежный звук, так неуместный здесь, в казенном помещении для свиданий, примирил меня с суровой действительностью.
Почесывая затылок и морщась, я высказал предположение, что сотрудники тюремной администрации кое-что понимают в сексе, раз заменили пружинный матрас на жесткий щит. Знают, стало быть, что на жестком трахаться лучше.
Маргарита, перестав наконец смеяться, возразила мне в том смысле, что я зря надеюсь на заботу администрации об удовольствиях зэков. Скорее всего, сказала она, эту милую коечку протрахали до последней крайности, вот они и заменили пружинную сетку обыкновенными досками.
- Ну что же, может, оно и так, - сказал я, - но давай к делу. Что, ты говоришь, нужно решать? И почему именно быстро?
- А потому, дорогой товарищ уголовный авторитет, что вас хотят перевести в Матросскую Тишину. А это, чтоб вы знали, - тюрьма ФСБ. И там может произойти все что угодно, а главное - мы, ты понимаешь, кого я имею в виду, не сможем хозяйничать там так, как здесь. И со Знахарем может случиться что-нибудь неприятное, а то и роковое. Понимаешь?
- Не совсем, но… - я потер затылок, - значит, стеночки сужаются, и мне не остается ничего другого, как идти по тому коридорчику, который вы передо мной открываете?
- В общем так, - Рита кивнула, - но только стеночки сужаем не мы, а обстоятельства. Тут уж я ничего не могу поделать.
- Понятно.
Я встал с койки и несколько раз прошелся по диагонали камеры.
Ситуация была ясна.
Я не думал, что Маргарита блефует, потому что увидел в ее глазах неподдельную озабоченность и даже больше того - тревогу. Значит, она по-настоящему беспокоится за меня, значит, все так и есть, и в Матросской Тишине меня ожидает кирдык.