Девушек было четыре, и Хуан Гарсия наслаждался, наблюдая за изгибами их молодых тел, а сладострастные взгляды, которые они бросали на своего покровителя, тешили его мужское самолюбие. И, надо сказать, Хуан Гарсия ни разу не обманул их надежд, с честью доказывая в постели, что он настоящий мужчина, достойный имен своих древних испано-индейских предков.
Повинуясь молчаливому жесту, одна из девушек взяла со столика бокал с коктейлем и поднесла его своему господину. Пытаясь сделать это как можно изящнее и обворожительнее, она не удержала равновесия, и несколько капель напитка упали на руку Хуана Гарсии. Изобразив смущение и стыд, наложница опустилась на колени и стала облизывать пальцы хозяина, закатывая при этом глаза так, будто это были вовсе не пальцы, а что-то совсем другое. При этом ее молодая, но вполне зрелая грудь скользнула по голому волосатому колену наркобарона, и Хуан Гарсия, улыбнувшись, положил руку девушке на затылок.
Правильно поняв намек, она опустила голову ниже, и через минуту весь выводок восемнадцатилетних красоток сгрудился над раскинувшимся в шезлонге Хуаном Гарсией, скрывая от посторонних глаз то, что там происходило. В происходящем участвовали все девушки по очереди, стараясь превзойти друг друга в умении доставить удовольствие великому мужчине.
Был ли Хуан Гарсия великим самцом - никто не знал. Скорее всего, ему было далеко до легендарного Казановы, а уж тем более до великого баскетболиста Уилта Чемберлена, успешно удовлетворившего двадцать тысяч своих поклонниц. Но каждый велик по-своему, и то, что он был великим дельцом и стратегом, ни у кого не вызывало ни малейшего сомнения.
Был он, конечно же, и великим злодеем. А если не великим, то во всяком случае выдающимся. За восемь лет, прошедших с момента, когда его как одного из опаснейших преступников признал весь мир, по его приказу были уничтожены восемьсот одиннадцать человек, не считая, конечно, тех, кто по несчастному стечению обстоятельств оказался в кафе, где боевики Гарсии расстреливали упрямого конкурента, или рядом со взорванной машиной непокорного комиссара полиции. Эти люди не были врагами сеньора Гарсии и, как он справедливо полагал, не могут быть включены в этот почетный список. А если сложить это с теми трупами, по которым он шагал к вершине своей славы, то число давно должно было перевалить за полторы тысячи. Из них собственноручно он убил сто пятьдесят девять конкурентов, полицейских, врагов, предателей, недобросовестных подчиненных и компаньонов, а также просто случайных людей, не вовремя оказавшихся под рукой.
А начинал великий делец, стратег, злодей и наркобарон с нуля, и даже меньше, чем с нуля, он был просто никем, у него не было даже имени. Его родители, правоверные католики, конечно же, крестили его, правда, несколько с опозданием, почти через год после рождения. В их лежащей высоко в горах деревушке не было ни церкви, ни священника, отец маленького Хуана большую часть года проводил на пастбище среди ламальпако и, как перешептывались вполголоса деревенские кумушки, именно с ними удовлетворял свои естественные мужские потребности.
Но, время от времени спускаясь с гор, он успешно настрогал двенадцать детей, из которых троих он так и не увидел, они родились и умерли в его отсутствие. Так же, в отсутствие дорогого папаши, родился и Хуан.
Мальчик рос здоровым, до черноты смуглым, молчаливым крепышом.
- Кто это? - спросил отец, в очередной раз спустившись с гор.
- Твой сын, - робко ответила жена, - надо бы его крестить…
Отец потрогал ползающего по грязному полу сына кончиком сапога: "Когда погоню волов на ярмарку, тогда и окрестим". Потом присел на корточки, потрепал малыша за жесткие черные волосы, заглянул в глаза и спросил:
- Сколько ему лет?
- Ему три месяца, - гордо ответила мать.
- Врешь! - спокойно сказал отец и вышел из дому.
Остаток дня он пил в кантине вино, а спать пошел в хлев, вместе с волами и альпако. Постепенно он привык к существованию еще одного, не похожего на остальных, ребенка. Но в глубине души всегда считал его не своим, бастардом. И когда Хуан Гарсия стал тем, кем он стал, отец, узнав об этом, сказал:
- Мой сын был бы пастухом!
В деревне, где он родился и рос, его никто, кроме матери, не называл по имени. "Эй, мучачо! Парень!" - окликали его, если он был нужен. Так же относились и к другим детям, но Хуан ощущал это особенно. "У меня есть имя!" - кричал он в ответ взрослым и бессильно сжимал кулаки. Взрослые в ответ смеялись и продолжали звать его мучачо…
- Это не мальчик, это эль анималь пекеньо - маленькое животное, намучаешься ты с ним, Мария, - сказал как-то староста-алькальд его матери. - Лучше бы он умер, - добавил он и перекрестился.
И настал день, когда Хуан Гарсия умер для своих родных…
Когда ему исполнилось десять лет, он почувствовал себя мужчиной - возбуждался при виде девушек и пачкал простыни по ночам, мать отнеслась к этому спокойно - годы идут, рано или поздно это должно было случиться, ее смущало только, что случилось это, пожалуй, слишком рано. А когда он стал приставать к одной из своих старших сестер, его отправили спать в хлев.