И решительно направился к выходу.
Кончита, стоявшая у двери, протянула полотенце и, когда Знахарь бодро перекинул его через плечо, вдруг прижалась к нему упругой и горячей грудью и прошептала:
- Ты такой стремительный!..
Грудь у нее оказалась горячей и твердой.
Знахарь похлопал Кончиту по ягодицам, тоже упругим и горячим, и ответил:
- Да и ты тоже. Но сейчас я хочу умыться. Остальное - потом.
Выйдя из хижины, он увидел, что наступил вечер и лагерь освещен только несколькими лампами, которые питал электричеством тарахтевший где-то в кустах генератор. К стволу одного из неизвестных мне деревьев был приколочен до боли знакомый советский умывальник, и Знахарь, гремя пипкой и фыркая, стал умываться.
Он обливался водой, выгоняя из себя последние остатки сна, а Кончита стояла рядом, держа полотенце, и пожирала его глазами. Знахарь чувствовал ее взгляды спиной, боком и затылком. А также локтями, плечами, задом и передом.
Когда он закончил водные процедуры, Кончита протянула ему полотенце и сказала:
- Утром я купаюсь в реке. Здесь неподалеку есть небольшой водопад и что-то вроде пруда при нем. Это гораздо лучше, чем умывальник.
- Правда? - отозвался Знахарь, вытираясь и чувствуя, что сна как не бывало, а вместо него пришел здоровый голод, усиленный свежим воздухом и присутствием горячей молодой женщины.
- Сколько тебе лет? - поинтересовался Знахарь, возвращая Кончите полотенце.
- Я уже старая, - грустно ответила она, - мне двадцать. Третий десяток пошел, с ума сойти!
Ага, подумал Знахарь, если ты в двадцать уже старая, значит, трахаться начала лет с одиннадцати, а то и с десяти. Знаем мы таких горячих мулаток. Но вслух он этого, понятное дело, не сказал, а только с возмущением ответил:
- Двадцать лет - не возраст. Жизнь только начинается.
- Здесь она у многих в тридцать уже заканчивается, - сказала Кончита и, взяв Знахаря под руку, будто они были давними любовниками, повела его к одной из хижин, которая была побольше и поприличнее других.
- Ну, это, знаешь ли, издержки образа жизни, - сказал Знахарь, - а этот сеньор Альвец действительно твой отец?
- Нет, - ответила Кончита, - он усыновил меня, когда мне было полтора года. Мой отец был русским полковником, а мать - партизанкой, и они оба погибли в бою за свободу Никарагуа.
- Ага… - сказал Знахарь, - извини…
- Да ладно! - беззаботно отмахнулась Кончита, - я ведь даже не помню их, а мой папа Рикардо так любит меня, что я совсем не чувствую себя сиротой.
Она отпустила локоть Знахаря и открыла перед ним дверь хижины.
Пригнувшись, Знахарь шагнул внутрь и увидел веселую компанию, которая, судя по всему, только его и дожидалась.
Вокруг грубо сколоченного стола сидели человек двенадцать, трое из которых были его людьми, а остальные - здешними повстанцами. Все местные были одеты в традиционный камуфляж и береты а ля Че Гевара, и только подручные Знахаря выглядели американскими туристами, заблудившимися в джунглях.
Председательствовал за столом Рикардо Альвец, и, внимательно посмотрев на него, Знахарь подумал о том, что он, наверное, тоже любит свою приемную дочь, хотя и не так часто, как все остальные.
- Прошу к столу! - провозгласил Альвец, и Знахарь, не заставляя себя ждать, уселся на предоставленное ему почетное плетеное кресло, которое тут же угрожающе заскрипело под его весом.
Судя по всему, застолье началось несколько раньше того момента, когда к нему присоединились Знахарь с Кончитой, потому что глаза сидевших за столом людей уже светились тем особым блеском, который обычно появляется после нескольких рюмок спиртного. На столе стояли блюда с мясом и овощами, большой горшок с бобами и множество бутылок. Видать, подумал Знахарь, хоть они тут и заняты наркотиками, а расслабляться предпочитают все-таки старой доброй текилой.
Альвец постучал кривой вилкой по краю тарелки и разговоры смолкли.
- Сегодня к нам прибыл высокий гость, с которым мы будем вести важные переговоры, - провозгласил он, - но это потом. А пока прошу всех познакомиться - русский бизнесмен сеньор Теодор Свирски.
Он посмотрел на Знахаря и спросил:
- Я правильно произнес ваше имя?
- Абсолютно! - ответил Знахарь.
- Очень хорошо, - кивнул Альвец, - предлагаю выпить за знакомство.
И налил Знахарю текилы.
Знахарь насыпал соли в ямку на кулаке, взял ломтик лимона и, посмотрев на сделавших то же самое собутыльников, сказал:
- Салют!
- Салют! - нестройно пронеслось над столом.
И все немедленно выпили, следуя непростому ритуалу употребления кактусовой водки. Знахарь исполнил это обязательное упражнение не хуже местных и этим заслужил дружные аплодисменты.
Текила зажгла в его груди приятный огонь, и, не строя из себя джентльмена на приеме у английской королевы, Знахарь стал наваливать на просторную алюминиевую тарелку мясо, овощи и крупные бобы в незнакомом, но аппетитном на вид соусе.
В это время бутылка текилы совершила еще один круг над столом, и Альвец, подняв толстый стаканчик, сказал по-русски:
- Ну, за сотрудничество!
Знахарь поперхнулся и удивленно уставился на него.
Альвец засмеялся и добавил:
- Потом поговорим и об этом.
В его речи чувствовался акцент, но говорил он довольно чисто.
Заинтригованный Знахарь кивнул и поднял свою рюмку, не сводя заинтересованного взгляда с этого странного южноамериканца.
А Рикардо Альвец, снова перейдя на английский, сказал:
- Я думаю, что следует изменить план вечеринки и о делах поговорить сначала, а не потом, когда все напьются как свиньи.