- Дело не в выпивке, - сказала она, снова взяв стакан.
- А мне нет дела до того, в чем дело, - тонко и изысканно поиграл я словами, - ты прилетела? Прилетела. Я тебя встретил? Встретил. Вещи в номер отнес? Отнес. Все, свободен.
Я встал и вышел из хижины.
Потянувшись и оглядевшись, я увидел дона Рикардо, который, сидя на завалинке, разговаривал о чем-то с пилотом.
Перед ними стояла бутыль, и в руках они держали полные стаканы.
Я подошел к ним и сказал:
- Салют, камарадас!
Рикардо Альвец улыбнулся и ответил:
- Салют, Тедди! А где ваш стакан?
Я посмотрел на свои пустые руки, потом обернулся и, увидев все так же стоявшую в дверях Кончиту, сказал ей:
- Кончита, куколка, принеси благородному дону стакан, пожалуйста!
Кончита улыбнулась и скрылась в хижине.
Ровно через две секунды она вышла, держа в руке стакан, и протянула его мне.
- Грациа, сеньора!
Альвец захохотал и спросил:
- Откуда мистер Свирски знает испанский?
Я подставил стакан пилоту, который уже наклонял бутыль, и небрежно ответил:
- Ну, такие элементарные слова знает любой уважающий себя человек.
- Тогда я предлагаю выпить за уважающих себя людей, - сказал Альвец.
- Согласен, - ответил я, и мы выпили.
Альвец отер губы и, поставив стакан на землю между ног, сказал:
- Я связывался с нужными людьми и уже получил предварительное согласие.
- Это хорошо, - ответил я, - а еще какие-нибудь новости имеются?
- Другие уважаемые люди, за которых мы только что выпили, еще раз подтвердили, что мистер Тедди Свирски, он же Знакар, весьма уважаемый человек, и на его слово можно положиться.
- Это приятно, - кивнул я, - но все же было бы интересно узнать, что они сказали о количестве товара, суммах денег и сроках сделок. И вообще, кто эти уважаемые люди?
- Вы, Тедди, их не знаете, это я гарантирую. А о тех вещах, которые вы только что перечислили, мы будем говорить…
Он нахмурился, задумавшись, пошевелил губами и объявил:
- Ровно через три дня. В пятницу утром все будет известно.
Я тоже нахмурился, пытаясь вычислить дни недели в обратном порядке, наконец мне это удалось, и я спросил:
- Это значит… Сегодня понедельник, что ли?
- Да, а что? Это имеет какое-нибудь значение?
Я посмотрел на Альвеца и, поняв, что задал идиотский вопрос, рассмеялся:
- Ровно никакого. Здесь, в этих ваших джунглях, многое теряет всякое значение и смысл. А уж дни недели и прочие условности - в первую очередь.
- Вот! Я вижу, что вы начали понимать тонкости здешней жизни. За это нужно выпить!
Пилот, слушавший наш разговор с видом тупого тракториста, присутствующего при разговоре председателя колхоза с министром, при слове "выпить" встрепенулся и схватил бутыль за горло.
Мы подставили стаканы, и он, несмотря на то что был уже изрядно на кочерге, налил нам и себе недрогнувшей рукой, которая была тверда, как чугунная рука Ленина на памятнике у Финляндского вокзала.
Между прочим, об этих памятниках…
По всему Питеру расставлены, точнее - были расставлены памятники Ленину.
Большинство из них изображали великого провокатора с рукой, выставленной вперед и указывавшей, по всей видимости, на какую-то великую цель. Или, во всяком случае, в ту сторону, где эта цель находилась.
Так вот, если представить себе все множество этих памятников, торчавших не только в Питере, а вообще по всей территории СССР, то указывали они во все стороны сразу. Я считаю, что тут имело место некое политически-идеологическое упущение. Надо было, чтобы все они указывали в одну сторону, например, в сторону Кремля. Вроде того, как кресты на храмах сориентированы по сторонам света, или, скажем, мусульмане во время молитвы поворачиваются к Мекке. А так получается, что, посылая нас в разные стороны, он послал всех туда, куда мы и пришли. Недокумекали идеологи. Ошибочка вышла.
И ведь черт его знает, может быть, с точки зрения всякой магии и прочих оккультных дисциплин именно это и стало причиной краха коммунистической идеи, может быть, если бы все памятники Ленину указывали в одну точку, произошло бы магическое сфокусирование, концентрация усилий и устремлений, и все обернулось бы иначе. И жили бы мы сейчас при светлом настоящем.
Я представил себе это светлое настоящее, вообразил сорок восьмой съезд КПСС, и мне стало так тоскливо, что я залпом выпил полный стакан вина.
Поставив его на землю, я посмотрел на Альвеца, который только что сделал то же самое, и мне в голову вдруг пришла отличная мысль.
- Дон Рикардо, - сказал я, чувствуя, как вино бежит по моему организму, зажигая меня и искрясь, - а что, если мы сходим на охоту?
- На охоту? - Альвец весело удивился, - интересная мысль.
Он посмотрел на пилота, потом на компанию своих черноволосых соотечественников, веселившихся в тени самолета, потом снова на меня и сказал:
- Только, знаете, Тедди… - он задумчиво почесал подбородок, - я не люблю просто так убивать зверей. Убивать можно, но только защищаясь или для того, чтобы потом съесть. Мы пойдем на охоту, но не будем стрелять. Мы сделаем лучше.
Я несколько удивился такой гуманности со стороны профессионального революционера, наркоторговца и убийцы, но не подал виду, а только спросил:
- Лучше - это как?
Глаза Альвеца загорелись, и он, сжав костлявый загорелый кулак, ответил:
- Мы поймаем кугуара. Живого.
Я удивленно уставился на него, а он, прищурившись и глядя вдаль, сказал: