В хижине, предназначенной для почетного гостя, каковым как раз я и являлся, было относительно чисто. На потолке сидели всего лишь четыре паука, на которых я по примеру Кончиты не обратил никакого внимания, а одна небольшая змейка, ускользнувшая в щель при нашем появлении, даже не заслуживала упоминания, потому что на ней не было тех самых черно-красных колец, о которых говорил Педро.
Осмотрев свое временное жилище, я, в общем, остался доволен.
Дощатый стол, два грубых стула, койка, застеленная одеялом армейского образца, бамбуковая этажерка - обычная, более чем скромная, обстановка, которую можно увидеть в любой лесной хижине, где дизайн продиктован не изысками, а простой насущной необходимостью.
Посмотрев еще раз на койку, я вдруг почувствовал, что неплохо было бы придавить минуток этак шестьсот, как говорили во время войны. Наверное, эти мысли отразились на моем лице, потому что Кончита сказала:
- Вы устали с дороги, это видно. Можете завалиться, а к ужину я вас разбужу. Те, с кем вы должны встретиться, прилетят только вечером, так что у вас есть свободное время. Спешить пока что некуда.
И она, вильнув бедрами, как будто танцевала румбу, вышла из хижины.
Проводив ее глазами, я подумал, что спешить и на самом деле пока что некуда, но терять время тоже не стоит. Кончита всем своим существом располагала к роману стремительному и бурному.
Сняв ботинки, я рухнул на жесткую койку и, посмотрев наверх, увидел все тех же четырех пауков, которые неторопливо ходили по потолку и не обращали на меня никакого внимания. Мои глаза закрылись сами собой, и я уснул.
Если бы великий Бизе восстал из гроба и положил мой сон на музыку, в мире стало бы одним оперным шедевром больше, но сценическое воплощение потребовало бы от постановщика изрядной смелости и большой массовки, состоящей из смуглых, черноволосых красавиц.
//-*** -//
Разбудила Знахаря, как и следовало ожидать, Кончита.
Она держала в руках полотенце и, когда Знахарь, скрипя всеми суставами, поднялся со своего спартанского ложа, с улыбкой сказала:
- А вы не дурак поспать! Знаете, сколько времени прошло?
- Пока нет, - ответил Знахарь, протирая глаза.
- Шесть часов, - сказала Кончита, - вы не против, если мы перейдем на "ты"?
Знахарь потянулся и посмотрел на нее.
- Не против. Так что ты там говорила про ужин?
- Я говорила, что разбужу тебя к ужину, и выполнила свое обещание. Я вообще всегда выполняю обещания.
И она тут же пообещала Знахарю взглядом такое, что вся его сонливость пропала, будто на него вылили ведро горячей воды. Почувствовав, что впереди его ждут приключения не только оружейно-кокаиновые, но и любовные, Знахарь встряхнулся и сказал:
- Ну, где там твой ужин? Я проглочу его, как крокодил кролика!
И решительно направился к выходу.
Кончита, стоявшая у двери, протянула полотенце и, когда Знахарь бодро перекинул его через плечо, вдруг прижалась к нему упругой и горячей грудью и прошептала:
- Ты такой стремительный!..
Грудь у нее оказалась горячей и твердой.
Знахарь похлопал Кончиту по ягодицам, тоже упругим и горячим, и ответил:
- Да и ты тоже. Но сейчас я хочу умыться. Остальное - потом.
Выйдя из хижины, он увидел, что наступил вечер и лагерь освещен только несколькими лампами, которые питал электричеством тарахтевший где-то в кустах генератор. К стволу одного из неизвестных мне деревьев был приколочен до боли знакомый советский умывальник, и Знахарь, гремя пипкой и фыркая, стал умываться.
Он обливался водой, выгоняя из себя последние остатки сна, а Кончита стояла рядом, держа полотенце, и пожирала его глазами. Знахарь чувствовал ее взгляды спиной, боком и затылком. А также локтями, плечами, задом и передом.
Когда он закончил водные процедуры, Кончита протянула ему полотенце и сказала:
- Утром я купаюсь в реке. Здесь неподалеку есть небольшой водопад и что-то вроде пруда при нем. Это гораздо лучше, чем умывальник.
- Правда? - отозвался Знахарь, вытираясь и чувствуя, что сна как не бывало, а вместо него пришел здоровый голод, усиленный свежим воздухом и присутствием горячей молодой женщины.
- Сколько тебе лет? - поинтересовался Знахарь, возвращая Кончите полотенце.
- Я уже старая, - грустно ответила она, - мне двадцать. Третий десяток пошел, с ума сойти!
Ага, подумал Знахарь, если ты в двадцать уже старая, значит, трахаться начала лет с одиннадцати, а то и с десяти. Знаем мы таких горячих мулаток. Но вслух он этого, понятное дело, не сказал, а только с возмущением ответил:
- Двадцать лет - не возраст. Жизнь только начинается.
- Здесь она у многих в тридцать уже заканчивается, - сказала Кончита и, взяв Знахаря под руку, будто они были давними любовниками, повела его к одной из хижин, которая была побольше и поприличнее других.
- Ну, это, знаешь ли, издержки образа жизни, - сказал Знахарь, - а этот сеньор Альвец действительно твой отец?
- Нет, - ответила Кончита, - он усыновил меня, когда мне было полтора года. Мой отец был русским полковником, а мать - партизанкой, и они оба погибли в бою за свободу Никарагуа.
- Ага… - сказал Знахарь, - извини…
- Да ладно! - беззаботно отмахнулась Кончита, - я ведь даже не помню их, а мой папа Рикардо так любит меня, что я совсем не чувствую себя сиротой.
Она отпустила локоть Знахаря и открыла перед ним дверь хижины.
Пригнувшись, Знахарь шагнул внутрь и увидел веселую компанию, которая, судя по всему, только его и дожидалась.
Вокруг грубо сколоченного стола сидели человек двенадцать, трое из которых были его людьми, а остальные - здешними повстанцами. Все местные были одеты в традиционный камуфляж и береты а ля Че Гевара, и только подручные Знахаря выглядели американскими туристами, заблудившимися в джунглях.