— Бывает. И давай завязывай болтовню. Не дергай меня, а то прирежу на фиг, — пробормотал Механик раздраженно.
— Не верю.
— Приткну — поверишь… — буркнул Механик, понимая, что даже оплеуху ей дать не сможет. Он торопливо доел яичницу, осушил кружку кофе и встал из-за стола.
— Посуду помой, приберись и телик смотри. Я в баню пошел.
Механик прихватил чистое белье и потопал. Душу воротило и перекручивало, вязало узлами и дергало в разные стороны.
Ну вот, дождался! Все-таки прорвало ее. И ведь не стала, стервочка, нудить и говорить, что ей скучно. Начала Механику мозги пудрить. Это под самый финиш, можно сказать. За сутки до того, как им хана наступит. Предчувствует, что ли? Может, послать ее к тем, что напротив? Или к тем, что справа или слева? Пусть трахнут ее от души, если у дуры свербит! Но те могут не понять, подумать на подставу, Механика заподозрить в том, что он их отвлечь хочет или выведать чего-нибудь. Да и самому будет тошно, если они не откажутся…
Протопил он баню и впрямь на совесть. Жар аж в предбаннике чуялся, тем более что на улице морозно было.
Разделся и шагнул из предбанника в самодельную Африку. Эх, парок, ковш на вьюшку! Пш-ш! Сел на лавку, поглядел на себя… Да уж, куда там, герой-любовник! Кожа да кости… Еще вены есть. Мослы торчат на боках, мышцы хоть и крепкие еще, а куриные. Вообще немного до скелета осталось. В Бухенвальде народ упитаннее был. Дистрофик! На ребрах, как на стиральной доске, играть можно. Да еще рост. Юлька-то ведь выше его на полголовы. И крепенькая, сибирская все-таки. Ну что там могло быть, даже если б у него поднималось? Только под угрозой убийства.
Механик с ожесточением принялся мылиться и тереться мочалкой. Какой там к черту веник, еще сдохнешь! И так небось весь этот горячий пар, который он запустил себе в легкие, ему не совсем на пользу.
Намылил голову над тазом, стал скрести ногтями. Плеши не нажил, слава Богу, а толку что? Седину не отмоешь, да и на фиг это нужно. Да, Мех, старый ты хрыч. И нечего слушать то, что эта губошлепка болтает. Она небось даже не соображает, по каким больным местам коготками царапает. Сердце она ему задела. И ноет оно, хоть и не как у инфарктника, но в душевном смысле, пожалуй, больнее…
Из предбанника донесся слабый скрип двери. Не затворил, что ли? Или ветром приоткрыло? Нет, шажки слышны. Ее, Юлькины. Белье себе, что ли, решила принести загодя? Да, что-то зашуршало. Механик, сидя с намыленной головой и зажмуренными глазами, прислушался, ожидая, что вот-вот скрипнет дверца и Юлька уберется из предбанника. Но тут на какую-то секунду холодком повеяло. И дверца скрипнула совсем другая. Не та, что из предбанника на двор, а та, что из предбанника в баню. Неужели?! Ну, бесстыжая!
Шлеп-шлеп-шлеп — босые ножки по мокрому полу. Механик наскоро плеснул себе водой в лицо. Открыл глаза на секунду и тут же зажмурил. Стыдно стало. Нет, не за то, что на голую девку посмотрел, а за себя. За то, что она его, такого как есть, старого заморыша, увидела. Потому что, хотя Механик видел ее всего-навсего пару секунд, самое большее — пять, она словно бы намертво впечаталась в мозг. И даже с закрытыми глазами он продолжал видеть чуть ли не во всех деталях это юное, вовсе не для него предназначенное тело: розовато-белое, гладенькое, с крепкими яблочками грудок, округлыми плечикам, гибкой талией, плавно перетекающей в покатые бедра.
— Зачем пришла? — пробормотал Механик. — Подождать было лень?
— А вам противно, да? Я страшная? Даже глаза зажмурили…
— Ничего я не зажмурил, просто мыло в глаза попало.
— Давайте я вам голову помою? Я осторожненько…
Тут Механик уже не сердитым, а скорее плаксивым голосом взмолился:
— Юлечка, доченька, оставь ты меня в покое, а?! Неужели не понимаешь, когда можно играть, а когда нельзя?
— Я все понимаю. Мне просто жалко вас. Очень-очень. Может, даже больше, чем вам меня… — и Юлька, мягко примостившись на лавку рядышком с Механиком, нежно обвила его мягкой ручкой, положила ему голову на плечо.
Тепло стало Механику. Не коже, конечно — в бане и без того жарко было, — а на душе потеплело.
— Старый я… Старый и злой… — выдавил он. — И пользы от меня никакой. Чего тут жалеть? Ты ненавидеть меня должна. Я твоего Тему ранил. А может, и убил. Я тебя в такое дело втравил, откуда тебе выхода, может, и не будет. Понимаешь?
— Понимаю. Но все равно жалко. Маленький, больной, одинокий… — и Юля провела ладошкой по волосам Механика.
— Вот-вот, — кивнул Механик, — ты еще скажи — старенький! А мои сорок два — это еще не возраст. Другие мужики еще детей вовсю делают…
— Ты ж не виноват в этом, — Юлька потерлась щекой о щетину на щеке Механика. — Это жизнь такая…