— Жарь! Жарь! Жарь! — неистово выдыхала Светка, аж зубами поскрипывая и извиваясь на столе. Она взбила свою черную водолазку с кулоном-черепушкой выше грудок, спихнула с них бюстгальтер и стала крутить себе соски, безжалостно мять свои бедные «булочки». И от этого зрелища — свет-то в комнате вовсю горел! — Никита еще крепче распалился.
— А-я-я-а! — Светкины ноги на несколько мгновений напряглись, Никита почуял под руками вместо расслабленно-нежной плоти крепкие мышцы, Булочка выгнулась дугой, чуть ли не на мостик встала, судорожно сжала себе грудь, а Никите — сапогами! — шею. Потом расслабленно раскинулась на столе, ноги сползли вниз и бессильно свесились, а Никита навалился на нее грудью, схватил за плечи и яростно, несколькими страстными рывками и толчками все закончил…
— Ты извини… — пробормотал он, — я опять туда стрельнул…
— Дурачишка ты! — вздохнула Светка. — Неужели еще не понял, а?
— Нет… — удивился Никита.
— Раньше насчет этого надо было соображать, понимаешь? Четыре месяца назад. Осенью, в подвале, на хлебозаводе…
— То есть… Ты залетела, что ли? — вырвалось у Никиты.
— Когда залетают, то аборты делают. А я — забеременела. Рожать хочу, почувствуй разницу. Так что тут у нас, — Светка нежно провела ладонью по потному животику, сделав заметное ударение на словах «у нас», — маленький живет! Ты чего, испугался, да?! Не бойся, я тебя в загс не потащу, алиментов не спрошу. Я сама богатенькая. И вообще мне это пора. У других в тридцать — уже по трое.
— А на животе почти не видно.
— Конечно. Потому что он или она еще совсем клопышечка. Масенький-масенький… Вот такой! — Светка показала согнутый мизинец. — Но потом вырастет, и будет у меня вот такое пузо!
Тут Светка, не поскупившись, обрисовала ладонью такой объем, что в нем на четверых места хватило.
— Ну а пока вот это поцелуй, — приказала она, и Никита приложился губами к пупочку. Булочка погладила его по голове и легонько отпихнула:
— Так. Все, собираемся! Торжественная часть окончена, начинается праздничный концерт!
НЕМЕЦКАЯ ДОРОГА
Механик, провернув в тенте «Газели» аккуратную и очень небольшую дырочку, выставил в нее объектив наблюдательного прибора собственной конструкции. Есаул, впервые увидев эту хреновину, которую Механик изготовил от скуки, когда они обитали в Москве, от щедроты чувств утверждал, что Механику за этот прибор надо присудить аж Нобелевскую премию или хотя бы Государственную (бывшую Сталинскую). К сожалению, пожелания Есаула Нобелевскому комитету остались неизвестными. А прибор был действительно занятным и представлял собой некий гибрид из перископа и фонендоскопа. То есть внешне он был немного похож на фонендоскоп, а по начинке — на перископ. Состоял он из гибкого гофрированного шланга, вроде того, что бывает в душе, только намного тоньше. Внутри шланга располагалась хитрая система линз и призм, самолично отшлифованных Механиком. На одном конце шланга находился окуляр с резиновым наглазником, похожим на лупу, с эластичным ремешком, надевавшимся на голову наискось, как повязка у одноглазого пирата. Этот ремешок удерживал окуляр на глазе, если у Механика были руки заняты. На другом конце шланга имелась стальная насадка с резьбой, на которую навинчивались разные объективы, которых у Механика было штук пять на всякие случаи жизни.
Вообще-то Механик придумывал свой прибор на тот случай, если потребуется заглянуть внутрь какого-нибудь сложного механизма, в такое место, куда трудно добраться и разглядеть, чего надо открутить или закрутить. К одному из объективов он даже присобачил малюсенькую лампочку от какого-то медицинского зонда, так, что можно было подсвечивать. А еще был сверхмалый объективчик, который можно было пропихнуть через замочную скважину. Но на сей раз Механик употребил самый большой объектив.
Юлька чуть-чуть вздремнула. Даже не проснулась, когда грузовичок проехал мимо бензоколонки и небольшого магазинчика, а затем свернул в направлении Малинина, Лузина и Дорошина. При этом кузов заметно накренило, Механика с Юлькой тряхнуло.
После того как поворот остался позади, Механик довольно долго был в напряжении, несколько раз поворачивал объектив своей оптики назад, посматривал, не маячит ли сзади машина. По мере того как грузовичок стал приближаться к развилке, откуда одна дорога шла на Малинино и Лузино, а другая — на Дорошино, Механик вновь почувствовал дискомфорт. Теперь он повернул объектив вперед и напряженно рассматривал дорогу, освещенную только фарами «Газели», пытаясь разглядеть, нет ли чего подозрительного.