— Слушай, Зой, — спросила Дуська, чувствуя прилив сил и приятное тепло, изгнавшее озноб, — а Юрка этот, он тебе брат?
— Нет… — сказала Зоя. — У меня брат в тридцать третьем году от голода умер. Он и родился слабенький, и кормить нечем было. Молоко у матери пропало, а толокно он есть не стал… Так и помер. Сейчас бы почти как Юрка был, на три года всего моложе.
— Выходи за него замуж, — на полном серьезе сказала Дуська, — если не убьют вас, так не пропадете…
— Ты что?! — сказала Зоя, улыбаясь. — Он же маленький еще… Я его на одиннадцать лет старше!
— Ну и что? — усмехнулась Чавела. — Знаешь, сколько после войны вековать будут? Тысячи! Вот у нас, в авиации, скажем. Прибывает укомплектованный полк: тридцать «петляковых» — девяносто человек летсостава. Один к одному парни, шестьдесят офицеров, тридцать сержантов. Молодые, красивые, смелые… И — наступление! Девятка ушла — пять пришло, шестерка ушла — три пришло, четверка ушла — пришел один. К концу наступления — семь машин, все в дырах, десяток парней в строю, человек пятнадцать в санбате и госпиталях, а остальные… Иногда приходят, иногда у вас зимовать остаются, иногда в плен попадают, а большей частью — того… Сколько таких полков на моих глазах сменилось — ужас! Мужиков будет недохват, это факт… Это тебе у партизан кажется, что мужиков много, а их, родимых, столько повыбивало, что тоска берет… Тут уж не только на одиннадцать лет моложе, а и на двадцать лет старше сгодится…
— Что же ты не нашла? — спросила Зоя.
— Ты на мою рожу погляди, поймешь… Именно на рожу! Меня вон твой малец дядей назвал. Так бы и звал, если бы не объяснили! И летчики меня Евдокимом прозвали. У меня ведь в землянке койка, можно считать, рядом с мужиками стояла, только занавесочка и вся стена… Хоть бы один за эту занавеску переступил! Даже пьяные и то не приставали! Небось военторговских или подавальщиц в столовой — ни одной не пропускали, а на меня — ноль внимания… Евдоким да Евдоким!
— Надо сперва дожить, а потом личные дела устраивать, — сурово сказала Клава, вычищая судок ломтем невкусного немецкого хлеба.
Клава встала, взяла автомат и пришла к Юрке. Тот сразу встрепенулся, вскочил и сказал:
— Надо дальше попробовать пройти… Может, где-то есть у них выход на поверхность?!
— Должен быть… — рассеянно сказала Клава.
Они поднялись по лесенке, повернули штурвальчик и осторожно толкнули дверь. Оттуда, из открывшегося проема, на них дохнуло теплом. На полу поверх бетона был настлан линолеум, а стены были покрашены масляной краской голубоватого цвета. Через десять метров впереди виднелась еще одна дверь, к которой подводила такая же лесенка, как в складе боеприпасов, а в боковых стенах, на равном расстоянии от обеих дверей, виднелись два боковых выхода.
— Прямо как в сказке, — прошептала Клава. — Налево пойдешь — богатому быть, направо пойдешь — женатому быть, а прямо пойдешь —…
— …Убитому быть! — подхватил Юрка. — Только Илья Муромец всегда прямо ходил — и ничего…
Они, прижимаясь к стенам, подошли к боковым проходам. В обе стороны вели лестницы, уводившие куда-то вниз, где виднелись опять-таки двери со штурвальчиками. Юрка принюхался. От правой двери тянуло мазутным духом.
— Тут у них котельная, наверно…
— А слева электростанция, — кивнула Клава, — слышно, как дизеля урчат…
Действительно, сквозь стальную дверь долетал мерный тяжелый рокот.