— Не для нас, так для себя! — возразил Юрка. — Чтобы живой не даться! Она же за Гитлера готова хоть удавиться, разве по роже не видно?! А у гестапы всегда яд имеется… Мне Зайцев Максим рассказывал, что когда он в гестапо сидел, то там мать одну с ребенком приводили, чтобы она его узнала как партизана. Фюллер, который там заведовал, дает мальцу шоколадку с начинкой и говорит: «Гут, буби! Гут!» Пацан голодный, проглотил… И тут его как пойдет корчить! Он визжит, бьется, а фюллер говорит мамаше: «Мы будем спасать ребенка, если ты скажешь, кто этот партизан и чего он должен тут делать». Ну, не знаю точно… Мать, конечно, с перепугу да сдуру Максима заложила… Да он и не в претензии, раз такое дело… Но фриц-то, зараза, все записал, что мать пацаненка говорила, а после этого говорит: «Я раздумал, ты слишком долго молчала, баба, не будем спасать ребенка!» И стоял, и ржал, пока ребенок не помер… А мать из ума вышла, на него кинулась, он ее из «вальтера», в упор…
Зоя сделала над собой усилие, чтобы не вскинуть автомат и не всадить весь магазин в немку. Ее затрясло так, как несколько минут назад Юрку. Но справилась она с собой сама, без посторонней помощи.
— Я не гестапо, — сказала Ханнелора, — я просто СС…
— Все равно сука! — сказал Юрка. — У Клавы тушенка была, сварим бульон, а? Хоть и консервы, но все же мясные… Американские…
— Что бы вы без американцев делали! — сказала Ханнелора, опять-таки выпрашивая пулю. Но Юрка и Зоя уже привыкли. Для этой стервы жить было мучительнее, чем умирать, так пусть живет, пусть мучается…
Бульон сварили на спиртовке. Пили его из кружек, разделив тушенку на пять частей. Клаву поили с ложечки, как ребенка. Этим занималась Дуська. А немка есть отказалась.
— Подите вы прочь со своим пойлом! — сказала она, но Юрка и Зоя насильно разжали ей рот и ложка за ложкой влили в нее бульон, да еще и заставили съесть тушенку. От горячего ее разморило, и она впала в забытье, на сей раз уже не прикидываясь. Клава тоже уснула.
— Надо будет дежурство установить, — сказал Юрка деловито. По два часа.
— Тебе надо выспаться, — сказала Зоя, — ты сегодня помаялся… Поспи четыре часика, а мы с Дусей вдвоем подежурим. До рассвета как раз…
— Тут, в подземелье, все равно, рассвет или ночь, — усмехнулся Юрка. — Ладно, посплю…
На ночлег он устроился основательно: положил на диван подушку, под подушку положил «парабеллум», «вальтер», автомат пристроил рядом с собой и лишь после этого накрылся своей шубейкой и заснул…
— Выстудится подвал, — поеживаясь, сказала Дуська, — рванули фрицы котельную…
— Эх, перебраться бы сейчас в ту избушку, что здесь раньше была! — вздохнула Зоя. — Там печка русская, никакого мазута не надо. Там даже банька есть!
— Да-а… — сказала Дуська, — хорошо бы…
— Плечо не сильно болит? Жара не чувствуешь? Или озноба?
— Нет, вроде ничего… Я просто чую, что похолодало. В бетоне без отопления нельзя…
— Утром разведаем избушку, а то ночью тут на мины налететь можно…
— Хорошо, если бы она уцелела! — Дуська прикрыла глаза мечтательно, сладко. — Я тут себя уже наполовину мертвой чувствую… И как Клавка под землей работала?!
— А Клавка небось думает: как это ты в самолете летаешь? — усмехнулась Зоя.
— А она и сама умеет, небось с парашютом-то она точно прыгала! Эх, была бы сейчас «ушка», да был бы бензин… Мигом бы довезла! В такую ночь никакой «мессер» не вылетит…
— Мы бы в твою машинку не поместились… — развеяла Дуськины фантазии Зоя. — У тебя два места только…
— Верно… Хотя, конечно, с перегрузом можно было бы попробовать четверых взять… В тебе килограмм пятьдесят есть?
Одна из книжных полок была полностью заставлена фотоальбомами в одинаковых бархатных переплетах. На каждом из альбомов в белых кружках были тушью нанесены аккуратные цифры: 1, 2, 3, 4, 5, 6 и 7.
— Глянем? — спросила Дуська. Зоя не ответила, вытащила альбом № 1. Сразу под обложкой был титульный лист, на котором каллиграфическим почерком было написано по-немецки: «Санкт-Петербург. 1910–1918». На первом листе красовались два одинаковых по размеру фото: мужчина лет сорока, в черном фраке и крахмальной рубахе с «бабочкой», с моноклем в глазу и аккуратно подстриженной бородкой, и женщина много моложе возрастом, в светлом платье с многочисленными пуговками на длинном закрытом вороте, с аккуратно уложенной волнами прической и камеей на черной ленточке. Под фотографиями были надписи на русском языке, сделанные по старой орфографии: «Барон Михаил Карлович фон Гуммельсбах» и «Баронесса Лидия Антоновна фон Гуммельсбах». На следующем листе была изображена баронесса с ребенком на руках в окружении каких-то пожилых женщин в простой одежде, явно прислуги. Рядом была более крупная по формату фотография: группа мужчин во фраках с цепочками на животах, с поднятыми бокалами шампанского, а посередине — барон фон Гуммельсбах. Здесь была подпись только одна: «Крестины. 12 февр. 1910 г.» Перевернув этот лист, девушки увидели большую фотографию младенца, голенького, лежащего на животике поверх атласного одеяльца и испуганно повернувшего голову к объективу. Большущие глазенки таращились так уморительно, что у Зои вырвалось: