СПАСАТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ
По дороге к месту происшествия Механик успел забежать в мастерскую и прихватить моток крепкой капроновой веревки. Затем он догнал Епиху, Юльку и Гришу, которые уже собирались влезать на бугор.
— Не спеши! — рявкнул Олег. — Не лезьте кучей! Ежели под таким, как Шпиндель, провалилось, то под Гришкой и вовсе засыплется!
Все послушно остановились, а Механик быстренько обвязался веревкой по-альпинистски, как будто ему предстояло на Джомолунгму подниматься. Это вызвало некую усмешку на лице Гриши, который не преминул заметить:
— Олег Федорович, не много ли веревки взяли? Тут всего два метра высоты…..
— А сколько глубины, ты мерил?
— Да полагаю, не больше! — хмыкнул охранник.
— А вот я малость сомневаюсь… Держи свободный конец, страхуй покрепче. Дерну один раз — потравливай веревку, понял? Два раза подряд — поднимай. Показываю!
Гриша, конечно, внутренне похихикал, когда Механик показывал ему, как он будет дергать, когда надо травить веревку, а как — когда надо вытягивать. Он был убежден, что яма, находящаяся на верхушке бугра, никак не может быть глубже поверхности почвы…
Механик, взяв у Юльки фонарик, неторопливо поднялся на бугор, а затем осторожно приблизился к краю воронки, лег на живот и заглянул вниз. Увидел он, пожалуй, не больше, чем Юлька, потому что свет фонаря бил сбоку наискось и не позволял заглянуть в воронку отвесно. Однако понять Олег смог гораздо больше, чем его неверная любовница.
Он сразу припомнил, что всего минут двадцать назад говорил Ларев. Насчет того, что прежнюю конюшню сожгли во время гражданской войны. Этот бугор образовался вовсе не из навозной кучи, как первоначально предполагал Механик, а из обгорелых обломков той старой конюшни. Должно быть, Петр Петрович Ларев, расчищая место для постройки новой, отгреб их в сторону, а потом потихоньку расходовал на дрова. Со временем оставшиеся обломки заросли травой и лопухами, которые со временем, перегнивая, превращались в почву. Наверно, и навоз от восьми лошадей сюда стал выгребать, а заодно и песок, которым были засыпаны полы в денниках. Большую часть навоза он, конечно, на удобрение пускал, но часть оставалась. Так вот этот бугор и формировался, постепенно приобретая вид более-менее естественного образования.
— Эгей! — осторожно позвал Механик. — Николка!
Сделал он это не только потому, что собирался дождаться ответа от Шпинделя. По звуку можно было легко определить, насколько глубока эта яма. И то, что из-под земли гулко отозвалось эхо, разом подтвердило самые худшие предположения Еремина.
Некогда, во времена мезозойской эры — Механик запамятовал, сколько это десятков миллионов лет назад было, — Среднерусская возвышенность являлась дном морским, по которому всякие аммониты и трилобиты ползали. И на это самое дно многие годы откладывались известковые отложения. Потом всякие там геологические процессы подняли это бывшее дно где на 200, а где и на 500 метров над уровнем моря, на мел и известняк (оно одно и то же, только выглядит по-разному) наросли более поздние отложения, образовался почвенный слой, выросла травка, цветочки, деревья, кустики, и все стало очень красиво. Однако известняк со всякими вросшими в него трилобитами никуда не делся. Он так и остался там, под всеми этими лесными почвами, подзолами и суглинками, под песочками и глиноземами, запрятанный под поверхность где на двадцать метров, где побольше, а где и поменьше.
Первый каменный Кремль в Москве, как известно, сделали из этого самого известняка. Его легко пилить, тесать и превращать в строительные блоки. К тому же белый камень смотрится очень привлекательно. По крайней мере до тех пор, пока на нем не поселяются мхи и всякие там синезеленые водоросли.
Водоросли поселяются в известняке вовсе не сдуру, а потому, что этот пористый камень, как губка, всасывает в себя воду. При этом он размягчается, крошится и в конце концов размывается. Именно поэтому героические труды строителей белокаменного Кремля даже под мудрым руководством канонизированного при Советской власти великого князя Дмитрия Донского накрылись медным тазом. Известняковый Кремль попросту размыло, и все, что от него до настоящего времени осталось, помещается на одном стенде в Музее истории и реконструкции Москвы.