Нет, дожидаться, когда «Казаны» ее начнут живьем жарить, она не хотела. Лучше утопиться!
Она тяжело встала, поглядела по сторонам, будто желая проститься с белым светом… и увидела пацанов. Тех самых, из-за которых она сегодня столько страданий и мук пережила.
Епиха и Шпиндель, увидев, что тетка перестала плакать и поднялась на ноги, тоже вскочили и наставили на нее пистолеты.
— А-а! — истерически заорала Нинка. — Вот вы где, гаденыши! Вооружились, да?! С пушками, да?! А плевать я на вас хотела! Стреляйте!!!
И, испустив какой-то почти звериный рев, от которого у обоих ребят мороз по коже прошел, ринулась прямо на них. Думала, что они выстрелят и убьют — все быстрее, чем в воде захлебываться. Епиха вообще-то нажал на спусковой крючок, но пистолет не выстрелил. Так получилось потому, что, разобъясняя Шпинделю, как обращаться с оружием, Епиха свой «ПМ» поставил на предохранитель, а снять — позабыл. А Шпиндель, у которого пистолет был в боевой готовности, едва увидев страшное лицо этой разъяренной бабищи — ему, маломерку, она жутко здоровой показалась! — шарахнулся назад, запнулся о корень дерева и полетел наземь вверх тормашками. Слава Богу, что пистолет вылетел у него из рук, не выстрелив, и благополучно шлепнулся на траву неподалеку от камышей.
Епиха, конечно, был более хладнокровным и даже, возможно, сумел бы снять пушку с предохранителя, если б у него времени хватило. Но налетевшая Нинка так толканула его обеими руками в подбородок, что Епиха, выронив оружие, отлетел к дереву и, чухнувшись башкой о ствол, на несколько минут потерял сознание.
— Тетенька! — испуганно взвыл Шпиндель, когда Нинка устремилась на него. — Не надо! Я больше не буду!
Нинка сгребла тщедушного пацаненка за шиворот, да так сдавила, что Шпиндель едва не задохнулся:
— Сумки воровать, сукин сын?! Убью! — И с этими словами швырнула его наземь, как нашкодившего котенка. Затем подхватила с земли пистолет Шпинделя и навела на затрясшегося от страха парнишку. Он от ужаса закрыл лицо руками и жалобно выл:
— Не надо! Не надо, тетенька!
Нинка бы пальнула — не было у нее никакой жалости к этой шпане! — но тут ей пришло в голову, что этим засранцам надо на своей шкуре испытать пережитое ею по их вине.
Она приметила тот самый толстый корень, о который запнулся Шпиндель. Этот корень торчал из земли как пологая дуга.
— Жить хочешь?! Снимай ремень! — приказала она Шпинделю, потрясая пистолетом. Тот торопливо выдернул пояс, Нинка гаркнула:
— Руки давай! — И прежде, чем Шпиндель успел сообразить, ловко и крепко стянула ему запястья хитрым милицейским узлом, вполне способным заменить наручники. К тому же из этого узла торчал достаточно длинный конец ремня, которого хватило, чтобы привязать Шпинделя к корню-дуге. Узел этот ей показал когда-то один из любовников, бывший мент. Затем Нинка оттащила от дерева только-только начавшего очухиваться Епиху, а затем, пока он еще плохо соображал и не очень понимал, что происходит, выдернула у него из штанов ремень. Пара минут — и Епиха был привязан точно так же, как и Шпиндель.
После этого Нинка испытала темное, злое и щекочущее нервы ощущение: оба этих сопливых подонка были в ее полной власти! Примерно такой же подонок, жуть как давно (Нинке тогда всего четырнадцать было!) изнасиловал ее, заманив на чердак, где голубей держал. И тому, который годом позже «познакомил с анальным сексом», было не больше. И еще был гаденыш лет семнадцати, который ее в лифте ножом ударил, уже взрослую, тридцатилетнюю бабу. Того, последнего, «лифтера», братки, навещая Нинку в больнице, поклялись отловить. И точно — отловили, а затем пахан, которого она тогда ублажала, пригласил ее поглазеть на то, как этого «лифтера» петушат большим народным хором… Вот тогда у Нинки было почти такое же ощущение, как сейчас: возмездие вершится!
И все-таки сейчас ощущение власти было куда острее. Во-первых, потому, что тогда не ей принадлежало решающее слово. А во-вторых, сейчас над ее собственной головой висела угроза жутких мук и смерти. Оторваться напоследок — вот чего она желала!
ПЫТКА
Нинка присела над мелко дрожащим от страха Шпинделем, просунула ему руки под живот, ловкими движениями расстегнула на нем штаны и рывком стянула их вместе с трусами настолько, насколько позволяли его резиновые сапоги и даже ниже, вывернув наизнанку. Шпиндель только трясся и ничего не мог произнести. Затем та же операция была проделана и над Епихой, который все еще не очень врубился в ситуацию и только пробормотал: