— Боюсь, — ответила Нинка, — но не очень. Ты лучше в кастрюльку загляни. Мне Жора сказал, что это самое, которое в ней лежит, тебе завтра к полудню требуется.
— Звонарь он порядочный… Говорят, что о покойниках плохо не говорят, но тебе этого знать не следовало. Понимаешь, девушка, в нашем мире так все запущено, что никому не нужно лишние знания иметь. От них головы иногда лопаются. Товарищ Гитлер вообще считал, что бабам надо знать киндер, кухню и кирху. То есть церковь. Я в этом вопросе его поддерживаю, хотя в целом не уважаю. Конечно, не твоя вина, что Жора недержанием страдал, но жизнь он тебе этим здорово осложнил.
— А ты бы хотел, чтоб эта «зелень» к тебе не доехала? — игриво-нахально поглядывая в глаза Казану, спросила Нинка.
— Понимаешь, подруга, — ухмыльнулся Шура. — Я вообще не знаю ни о какой зелени, которая в этой скороварке может лежать. Я, конечно, люблю и кинзу, и петрушечку, и укропчик, и лучок к пище приправлять, особенно к шашлыку и кебабу, но целой кастрюли мне не надо. Ежели ты имела в виду, что тут какая-то другая «зелень» лежит, то жизнь твоя осложняется еще больше. Глазки у тебя, конечно, приятные, и мне вообще-то такие кубышечки, как ты, очень по сердцу, но пока о любви речь не идет. Давай-ка, дорогая, расскажи по порядку, что вы там навертели за сегодня. А я потом решу, что с тобой делать. Будь пооткровенней, говори все, как было…
— У тебя выпить есть? — спросила Нинка недрогнувшим голосом. — Я вся измерзлась за сегодня, промокла до нитки, до сих пор сырая, видишь?
И прижала ладонь Казана к своему бедру, обтянутому все еще не обсохшей юбкой.
— Ладно, — ответил Шура, открывая маленький бар, — коньячок употребляешь?
— Запросто, — кивнула Нинка и с удовольствием приняла из рук Казана стограммовую стопку.
После этого ей стало совсем приятно. Более того, все те события, которые с ней произошли за вчерашний день — новые сутки уже начались! — в подогретом крепким пойлом мозгу приобрели несколько иную окраску, и она рассказывала о них так, как ни за что не стала бы рассказывать в трезвом виде. Впрочем, в изложении фактов она практически ничего не наврала, не добавила никаких домыслов насчет того, чего своими глазами не видела, и не опустила даже те детали, которые особо не влияли на ход событий. Наверно, можно было бы более скупо поведать Шуре о том, как ее насиловали и пороли на складе, как ее трахал Клим и как она расправлялась с Епихой и Шпинделем. Но хмельной язычок Нинки ничего не стеснялся, и сидевший справа от нее телохранитель Казана аж заерзал от обилия всяких сексуальных подробностей. Наверно, и у самого Казана этот рассказец кое-какие эмоции будил. При этом у Нинкиных слушателей создавалось впечатление, будто пережитое на складе было для нее прямо-таки морем удовольствия и за бесплатно с Климом утопило ее в наслаждении.
ВЫРУЧАЙ, НИНУЛЯ!
Между тем иномарка выкатила за пределы города, причем на приличное расстояние. Нинка краем глаза за дорогой посматривала, но то ли спьяна, то ли по неведению не могла понять, куда ее везут. Опять-таки ее бы страх пробрать должен был, когда свернули с большого шоссе вправо, на какую-то асфальтированную дорожку. Только запомнила мелькнувший в свете фар указатель: «АО „Лысаково“». Сначала дорога шла через поле, с обеих сторон мокли под дождем какие-то злаки. Впереди просматривались редкие огоньки села, давшего название бывшему колхозу и нынешнему акционерному обществу. Непосредственно за кюветом, вдоль дороги, несплошной полосой тянулись кусты, местами довольно густые, местами совсем редкие.
Нинка завершила свой рассказ тем, как дождалась звонка от Шуры Казана.
— Вот и все, — сказала она. — Все, как на духу, а дальше ты уже знаешь. Еще сто грамм можно? А то охрипла, пока говорила.
— Налей, — разрешил Шура, пребывая в глубокой задумчивости.
Нинкина история у него вызывала двойственное ощущение. С одной стороны, он как-то подсознательно чувствовал, что многое из того, о чем поведала баба, есть суровая правда жизни. Хотя многое казалось почти невероятным. Например, то, что два пацана разделались с Жорой и Сухарем. Скорее, он поверил бы в то, что Нинка их сама перестреляла.
Большой доверчивостью Казан никогда не страдал. Он прекрасно знал, что некоторым людям свойственно врать и устраивать разные подставы. Например, ментам, комитетчикам и даже браткам из конкурентских контор. Правда, после того, как все местные авторитеты с октября прошлого года пришли к консенсусу в казино «Чик-чирик», в городе и губернии воцарилось определенное равновесие. Однако весной его чуть было не поломали два заказных убийства, когда взорвали «шестисотый» солидного человека по кличке Крюк и завалили на даче из снайперской винтовки уважаемого Леху Пензенского. Потом узнали, что эти пакости организовал паскудный гражданин Шкворень, прокладывавший дорогу некоей московской конторе. Шкворня тоже заделали — правда, при очень неясных обстоятельствах, и вот теперь, тьфу-тьфу, уже четвертый месяц, как ребята жили дружно.