Нинке эти морально-нравственные аспекты были по фигу. Она только переживала, что не успела хоть чуточку себя в порядок привести. Все ж таки не тот у нее возраст, чтоб морду без штукатурки показывать. Но Казан, когда она насчет этого заикнулась, только хмыкнул и сказал: «Ничего, ты мне любая нравишься! У нас все скромно и без тостов».
Обедали они вдвоем, без сотрапезников. Но стол был вовсе не скромный. Нинку последний раз водили в ресторан еще при Советской власти. Да и то тогдашний хахаль попался жмотистый. А тут такие разносолы были, что все подряд попробовать хотелось, а жрать Нинка очень даже любила и насчет соблюдения диеты никогда не заботилась. В фотомодели она уже явно опоздала, на шейпинг у нее ресурсов не имелось, но мужикам ее телеса очень даже нравились. Хорошего человека должно быть много.
Поскольку Нинка все пробовала и похваливала, а Шура главным образом подкладывал и угощал, разговор за столом получился на кулинарные темы. И потом, пока шли до беседки, в присутствии двух телохранителей Казана, тоже как-то не тянуло на откровенность. Точнее, не на ту откровенность, которой Нинке очень хотелось. Ей хотелось знать, что все-таки с ней будет. Для начала хотя бы понять, на фига ее Казан здесь держит, долго ли это будет продолжаться и есть ли у нее перспектива попасть домой. Но самой спрашивать было боязно. Фиг его знает, что Казан подумает. А Шура рассказывал, как он эту дачу сооружал, как ему хотелось иметь уголок для души. Такой, чтоб разгрузить мозги от сложностей жизни, чтоб хотя бы часок не думать о том, кто кому должен, какие бабки с кого брать и кому за что отстегивать, не помнить о том, что есть люди, с которыми трудно жить на одной планете. Один такой уголок у него был в зимнем саду, а другой здесь, в беседке на вольном воздухе.
Охрана осталась вне беседки, контролируя подходы, а Шура с Нинкой уселись на мягкий кожаный диван, располагавшийся вокруг фонтанчика и имевший форму подковы. Нинка, как баба простая и циничная, про себя отметила, что вообще-то на таком диване и потрахаться можно — места хватит. К тому же все промежутки между столбами, на которых держалась крыша, были заделаны решетчатыми щитами, и нитки с вьющимся по ним хмелем или виноградом были натянуты близко друг от друга — фиг чего разглядишь внутри, если глаз к решетке вплотную не приложишь. На входе в беседку была дверца с овальным верхом, тоже решетчатая. Внизу к ней приделали продолговатый ящичек с грунтом, и из этого ящичка по натянутым ниткам тоже росли до самого верха двери какие-то вьющиеся растения. Журчание фонтанчика очень хорошо забивало все звуки, поэтому даже если б телохранители хотели что-то подслушать, то не смогли бы этого сделать. Впрочем, Казан был уверен в своих бойцах. Они лишнего знать не хотели. Конечно, если б он крикнул: «Ко мне!» — явились бы мигом, как из-под земли, но слышать то, о чем Шура говорил с Нинкой вполголоса, им было вовсе не обязательно. Еще ни один человек не помирал от того, что знал слишком мало. Тем более, что речь, как оказалось, Шура собирался вести не только о природе, погоде и разных птичках-бабочках…
— Хорошо сидим! — произнес Казан, когда они остались одни. — Благодать, ей-Богу! Нет, есть в жизни счастье! Верно, Нинуля-кисуля?
— Верно… — вздохнула Нинка. — Только не у всех оно есть, счастье это.
— Тоже справедливо, — согласился Казан. — Но, как говорится, каждый человек кузнец своего счастья. Вот мы с тобой — тому пример. Я, между прочим, пока себя хреновенько чувствовал, много и долго над этим думал. Это ж надо же, как все повернулось! Мог бы я, допустим, замочить тебя в нашем местном «Гарлеме»? Не отводя далеко от офиса, так сказать. Да запросто! Там тебя сто лет не нашли бы. Но вот вопрос, что бы со мной сталось, если б тебя в машине не было? Залепил бы мне Тюня контрольный в лобешник, и я бы сейчас уже пятый день в могиле гнил. Улавливаешь?!
— Значит, его Тюня звали? — спросила Нинка. Ей вдруг стало как-то не по себе. Там, на дороге, был только страшный человек с автоматом, в которого она случайно выстрелила и случайно попала. А у него, оказывается, имя было или, точнее, кличка, да еще и нежное такое — Тюня. Наверно, Петюней или Митюней в детстве звали… И родители небось его любили.