Но ведь это все здесь, в родном Шурином доме. А что за кордоном будет? Конечно, он наверняка и паспорта припасет на чужие имена, и следы замести постарается, и внешность поменяет как-нибудь. Может, и пару телохранителей с собой возьмет для поддержки штанов. Но все же там, в чужих краях да под чужим именем, как представлялось Нинке, будет Шура намного беззащитней, чем здесь, где вокруг него не один десяток братков со стволами. А вместе с ним, конечно, все напасти и на нее, Нинку, придут.
Отказаться, что ли? Вроде бы Шура ей такое право дал. Только как дал, так и возьмет назад. Обозлится и приколет собственноручно — бандит ведь все-таки. Ну а если отпустит, пожалеет, так много ли Нинка проживет? Те, что в Шуриной конторе против него копошатся, застучат ее корешкам Тюни, и они припорют ее прямо на дому. Какая собачья разница?!
От волнений Нинку всегда выручали сто грамм. Приняла под маринованный огурчик с черным хлебушком и немного повеселела. Пошли все эти страхи на хрен! Все одно помирать когда-то. Жизнь у нее была беспутная и не больно богатая, сорок три года вертелась в дерьме, а сейчас есть шанс человеком себя почуять. Хоть и ненадолго, может быть, ну и что? Все проходит, ничто не вечно под луной. В юности не удалось, молодость пропала, так, может, сейчас, когда уже старость отчетливо маячит, посветит чуток? Ведь она и впрямь влюбилась в Казана. По уши, по макушку провалилась в эту любовь. Эх, хоть день — да наш!
Вот в таком бесшабашном настроении Нинку и застал стук в дверь. Она отперла ее, никак не ожидая, что там, за дверью, окажется сам Шура, один и без охраны. С рукой на косынке, в черной майке, из-под которой белело забинтованное плечо, в джинсах, кроссовках и с букетом полевых цветов.
— Ой, — засмущалась Нинка, которая по случаю жары разгуливала в одном халате поверх белья. — Шурик! А я растрепанная вся… Хоть бы предупредил, причесалась бы.
— Не нужно, — мотнул головой Казан, закрывая за собой дверь и поворачивая ключ в замке. — Я хотел ближе к вечеру, но не вытерпел. С ума по тебе схожу, понимаешь? Мозга за мозгу зашла. Причесанная ты или нет, помытая или как есть — мне по фигу!
Казан поставил букет в вазу, а догадливая Нинка тем временем задернула шторы. На дворе было еще светло, и в комнате воцарился приятный, немного возбуждающий полумрак.
— Волнуюсь я… — пробормотал Шура. — Как пацан, ей-Богу! Аж сердце затюкало. И дрожь какая-то пошла…
Нинка поняла: не уверен в себе Казан. Боится слабаком оказаться. Нет уж, нельзя его так отпускать! А то еще разозлится и на себя, и на нее — худо будет!
— Успокойся, Шурик… — Нинка осторожно подошла к Казану вплотную и нежно проворковала одними губами, глядя ему в глаза: — У нас все получится, все будет хорошо…
— Я весь в бинтах, Нинулька, — виновато прошептал Шура, — рука в гипсе. Зря прибежал, наверно… Может, повременим?
— Нет, — у Нинки прорезался тон женщины-вамп, — теперь уже все — назад ни шагу. Не бойся, не жмись, не отговаривай. Я все твои болячки вылечу…
И она, осторожно отодвинув Шурину загипсованную руку, обвила его спину руками, мягко прижав Казана ко всем своим пышным формам. А Шура, обняв ее правой рукой, притронулся губами к пухлому ротику, отдающему свежим хмельком. Сперва губы только чуть-чуть соприкоснулись, затем сдвинулись потеснее, потом языки лизнули друг друга, наконец зубы о зубы заскрежетали…
— Бешеная! — восхищенно пробормотал Шура, едва они оторвались друг от друга. — Ух, бешеная баба!..
И жарко провел ладонью по ее мягкой спине, обтянутой халатом, докатился до попы, поласкал выпуклые полушария, а потом развязал опояску и распахнул на Нинке халат… А Нинка тут же повела пышными плечиками — они у нее, конечно, были не миниатюрные! — и легко сронила халат на пол.