Однако в случае с Нинкой все получилось совсем не так. Шура умом понимал, что надо драпать с дачи, а сердце подначивало его плюнуть на все прежние планы и остаться здесь, с этой бабой, на всю ночь. Потому что вопреки прежнему опыту оказалось, что Казан, поимев Нинку, никакого отвращения и охлаждения к ней не испытывает, а, совсем наоборот, ощущает приливы нежности и благоговения к этому отнюдь не ангельскому существу.
Поэтому, пока Нинка ополаскивалась в душе, Шура довольно долго не мог заставить себя одеваться. Соблазн дождаться, пока явится голенькая и чистенькая Нинка, которую можно будет еще разок приласкать — Казан вполне обоснованно считал, что сил у него на это дело хватит! — был чрезвычайно велик. Все эти дрязги, интриги и прочие пошлые дела, типа побега с собственной дачи, казались Шуре до жути несущественными. А вот Нинка прямо-таки распаляла Казану воображение. У него произошел явный сдвиг по фазе, прямо как у Дон Кихота, который видел в деревенской замарахе Альдонсе распрекрасную Дульсинею Тобосскую. Шура, вестимо, Сервантеса прочесть как-то не удосужился и даже телефильма с участием Гундаревой не смотрел. Поэтому научно объяснить свое самочувствие даже сам для себя не мог.
Справиться с этой расслабухой Казан сумел лишь благодаря тому, что подумал, насколько клево будет, если их тут, на даче, все-таки достанут. Причем не когда-нибудь, в отдаленной перспективе, а завтра или уже сегодня. Именно это заставило его собраться с силами и надеть трусы, майку, а затем и джинсы. Как раз к этому моменту Нинка вылезла из-под душа.
— Уже уходишь? — спросила она с явным разочарованием.
— Вместе с тобой, — ответил Шура. — Одевайся по-быстрому!
— А куда пойдем? — Нинка, конечно, помнила разговор в беседке, но полагала, будто их поездка в дальние края состоится еще не скоро. И уж в мыслях не было, что прямо сегодня же…
— Для начала — ко мне, наверх, — сообщил Казан. — А потом поедем. Далеко и надолго…
— Правда? — выпучилась Нинка. — Насовсем?
— Насчет «насовсем» — пока не обещаю. Но поездим немало. Давай чешись побыстрее! Времени не вагон.
Нинка вздохнула и принялась одеваться. Ей тоже хотелось бы еще хоть часок поваляться с Казаном на койке, а желательно — вообще до утра. Не могла она припомнить в своей биографии такого случая, чтоб ее с такой силой тянуло к мужику. Даже к тем, с которыми по месяцу или больше прожила. А чтоб с первого раза и так прилипнуть — близко не было.
Но она понимала — Шурик не шутит. И если сказал: «Торопись!», значит, и впрямь, надо быстрее собираться. Если б ей сейчас Казан объявил, что они прямо отсюда поедут на космодром, сядут в корабль и полетят куда-нибудь в другую галактику на туманность Андромеды — Нинка эту книжку когда-то читала и фильм видела, — то она с превеликим удовольствием за ним последовала бы, что называется, без страха и сомнения. И не от романтического легкомыслия, а потому, что на данный момент совершенно не представляла себя без Шуры. Даже если б Казан ей предложил, не улетая никуда с Земли, просто сесть с ним лет на пятьдесят в одну камеру — сие вполне сравнимо с космическим полетом на дальние расстояния! — Нинка сказала бы «да» и не поморщилась.
Поэтому оделась она достаточно быстро, не тратя излишнего времени на причесывания и подмазывания.
— Халат брать? — спросила она.
— Оставь здесь, — сказал Шура. — У меня все собрано. Идем!
Надо сказать, что, когда они выходили из комнаты, у обоих немного защемило сердце. У Нинки оттого, что она шагала в полную неизвестность, абсолютно не представляя себе, на какую дорожку вступила, а у Казана — наоборот, оттого, что он эту дорожку хорошо знал, а потому догадывался, об какие камешки на ней можно запнуться и какие мосточки на ней могут под ним и Нинкой провалиться. Нинке, конечно, было проще, потому что она ощущала себя за Шурой, как за каменной стеной. А Казан хорошо знал, что ему надо прежде всего на себя надеяться, да еще и за Нинку какую-то ответственность ощущал. Это тоже было совсем новое для Шуры чувство. Не было у него по прошлой жизни случаев, когда бы он за какую-то бабу волновался больше, чем за самого себя. А вот теперь — поди ж ты!
Они поднялись наверх, в Шурины покои. Охранник, стороживший дверь, конечно, никаких вопросов не задавал, но Казан ему сам строго приказал:
— До утра без моего вызова — никого не пускать!
— Ясно! — с пониманием дела произнес страж.