Конечно, не задержался Шура в родном селе. Подался в облцентр, жизнь закружила и повела в ту сторону, куда Казану особо не хотелось. И сидеть еще доводилось, и с битой мордой ходить, и кости сращивать, но затем жизнь повернулась другой стороной. Потекли бабки, понеслись кутежи, появились дача в Ново-Сосновке, целый автопарк, большое уважение от больших людей.
Наверное, можно было за всей этой бурной и, увы, небезопасной жизнью попросту позабыть о старике, который дотягивал восьмой десяток в полном одиночестве. Потому что в этой жизни Казану, по правде сказать, жутко не хватало времени. Чем больше раскручивалась контора, чем больше появлялось помощников и подручных, тем плотнее становился Шурин рабочий день. Строго говоря, Казан все больше ощущал себя не столько бандитом, сколько бизнесменом, выражаясь по-советски, «руководителем производства». Сейчас под Шурой стояло столько вполне легальных заведений, что иной раз ему уже начинало казаться, будто он какой-то чиновник, типа директора треста столовых и ресторанов или начальника управления торговли. Секретарша в офисе сидела, в приемной народ Александра Петровича дожидался…
Однако, как ни удивительно, если у Шуры было соответствующее настроение, он мог наплевать на все дела, на всякие ресторанно-саунные развлечения и отправиться сюда, к Бате. Просто для того, чтоб посидеть с ним за бутылкой и поговорить. Даже не просто поговорить, а поразмышлять вслух о том, о чем почти невозможно было беседовать, допустим, с Борманом или Басмачом, да и вообще ни с кем из братвы. Нет, речь шла не о каких-то там исповедях. Батя, конечно, догадывался, что его бывший ученичок и сейчас с законом не в ладах, да и сам Шура не сильно скрывал от него этот факт. Но, естественно, Казан говорил не о своем бизнесе и не о муках совести. Просто иногда Шура начинал думать о таких вещах, про которые по идее должен был уже давно забыть или вспоминать с иронической усмешечкой. Но чем старше он становился и чем ближе к полтиннику подходил его возраст, тем чаще его эти мысли тревожили. И лишь один знакомый человек мог поговорить с ним на эту тему — Батя. В какой-то мере он выполнял роль духовника при нешибко верующем во Христа гражданине Казанкове.
Пока Казан вылеживался после ранения — в первые два дня ему было хреновенько, и он даже предполагал, что может помереть, — Шура ощущал острую необходимость пообщаться со стариком. Потому что в эти самые дни его ободранная пулей башка мучилась не только от боли физической, но и от множества назойливых мыслей. Когда полегчало, Шура от них отвлекся, некоторое место в его душе заняла Нинка, но никуда эти мысли не ушли.
Казалось бы, собираясь скрыться с горизонта, Шура по логике вещей должен был торопиться. Но не мог он надолго уехать из родной области, не пообщавшись с Батей. Кто знает, когда придется возвернуться? А Егорыч старый… Да и Казан, строго говоря, от летального исхода не застрахован. Вот поэтому он и свернул в деревеньку к Бате.
Несмотря на второй час ночи, собеседники выглядели довольно бодрыми. То ли потому, что за время беседы выпили совсем немного, то ли потому, что тема разговора требовала напряжения мозговых извилин и не позволяла расслабляться.
Начинали разговор еще в присутствии Нинки, поэтому главных тем не затрагивали. Не то чтоб стеснялись, а просто понимали, что ей они не больно интересны будут. А Казан не хотел, чтоб его подруга чувствовала себя лишней за столом. Но Нинка была баба неглупая, сама сказала, что устала и спать пойдет. Она и впрямь утомилась за сегодняшний день, а потому как улеглась, так и отключилась. Вот тут-то и пошла та беседа, которая была нужна Казану. Но начал ее не он, а Батя.
— Значит, говоришь, отдыхать собрался? — произнес Иван Егорыч. — Хорошее дело. И надолго?
— Да как получится… — уклончиво произнес Шура. — Я ж сам себе отпуск устанавливаю. Может, месяц погуляю, может, два. А может, через неделю обратно приеду. Как дела будут идти. Бизнес — штука сложная.
— А мне уж показалось, прости за такую догадку, будто ты решил навовсе уехать. И не только отсюда, но и из России вообще… Что-то такое на сердце было.
— Сказать, как на духу? — понизил голос Казан. — Была такая мысль. И даже, можно сказать, сейчас осталась.