— Отца сажали, верно, — нахмурился Егорыч, — но это, я тебе скажу, история непростая.
— А и верно — чего сложного? — хмыкнул Казан. — Дали НКВД план по врагам народа — вот и сунули твоего батю на десять лет. А могли бы и шлепнуть в 24 часа после приговора. Но сидеть на Колыме десять лет — невелико счастье. Спасибо еще, что война подвернулась — на фронт отправили в штраф-роту и что после войны досиживать не заставили. Рассказывал же ты, хорошо помню…
— Рассказывал, — кивнул Батя, — но не все… Дай-ка закурить твоих импортных!
ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС
Прикурив «Camel» от Шуриной зажигалки, Иван Егорыч задумчиво пустил дым и продолжил:
— Мой ведь отец в девятнадцатом году бандитом был, вот какое дело.
— Бандитом? — изумился Казан. — Ни хрена себе! Ты ж говорил, что он за красных воевал, часы даже за храбрость получил… Неужели врал?
— Не-ет, Шурик, не врал. И в красных он был, и часы имел с надписью. Но это потом, уже за Врангеля, в двадцатом, сподобился. А в девятнадцатом он, представь себе, в банде был, у атамана Орла. Может, помнишь, я вам еще в школе про Евстратовский мятеж рассказывал? Или забыл?
— Что-то помню… — наморщил лоб Шура. — Но мало.
— Давай напомню. Летом 1919-го Деникин наступал. И замыслил, должно быть, для облегчения дела, заварить кашу в нашем тылу. Там и так уже вовсю бродило — продразверстка замучила, мобилизации всякие. В общем, мужики Советскую власть разлюбили. Многие в лес подались — от призыва прятаться. Вот тут деникинцы и подсуетились. Через фронт прорвался небольшой отряд, состоявший почти из одних офицеров, а командовал ими капитан Александр Евстратов — совсем молодой парень, говорят, тридцати еще не было. Но бойкий, умелый. За одну неделю такое раскочегарил — небу жарко стало! Чуть ли не полгубернии захватил. Повстанцев до десяти тысяч набралось, а сочувствовало еще больше. А у красных против них было всего ни шиша — около двух полков неполного состава да бронепоезд, кажется, который железную дорогу прикрывал, а по селам, само собой, ездить не мог. И с фронта снять ничего нельзя — белые напирают. К тому же тут, в облцентре нынешнем, власти были никудышные. Выжимали из мужика даже то, чего Центр не требовал, а разницу в свой карман клали.
— Ага, — хмыкнул Казан, — а ты еще коммуняк защищаешь!
— К власти, Шурик, всегда дерьмо примазывается. А жулику можно и коммунистом назваться, и демократом, и монархистом — один хрен, жуликом останется. Это все наклейки, а что в самой бутылке — фирменная или самопал, — пока не попробуешь, не определишь. Это Солженицын думает, что ежели кто коммунист, то уже чертом меченный и ничего хорошего от него ждать не приходится. А что, нет таких православных по крещению, которые подличают? Дополна…
— Ладно, — досадливо отмахнулся Шура, который почуял, что камешек в его огород залетел, — ты опять агитацией занялся. Лучше про отца своего расскажи. Он-то тут каким боком?
— Да самым прямым. Ему восемнадцать лет было, должны были в Красную Армию мобилизовать. И еще человек пятнадцать с села. Ну а они с дурной головы решили сбежать. Ушли в лес, еще за месяц до того, как Евстратов в губернии появился. А потом пристали к Орлу.
У него, этого самого Орла, полторы тысячи сабель было — целая кавалерийская бригада. В германскую войну он был то ли вахмистром, то ли унтером, это я уже не помню. Крест имел, кажется. Но в семнадцатом был за красных и на Дону против Каледина воевал. Потом Орла ранило, и отпустили его домой — долечиваться. У нас в Кудрине его выбрали в сельсовет, как грамотного. В партии он не состоял, но сочувствовал. Однако, когда начали жать с продразверсткой, он взялся за мужиков заступаться. Жаловаться ездил, объяснять пытался, что нельзя амбары под гребло мести. А ему в один момент черносотенство и антисемитизм пришили. Почему? Да потому, что в уездном продкоме председал Фишман, а в губернском — Файвас. И оба числились коммунистами. Он жаловался на них, потому что знал доподлинно: они приходуют не весь собранный хлеб, а неучтенное за золото сбывают спекулянтам. Но он-то с ними не как с евреями боролся, а как с жуликами. Чуешь разницу?
— Примерно, — хмыкнул Шура. — Но ты, Батя, опять куда-то в сторону катишь. Начал про отца, а рассказываешь про Орла какого-то.
— Про Орла надо обязательно рассказать, а то не все понятно будет. В общем, жулье это, поскольку Орел не унимался, обвинило его в том, что он их «жидовскими мордами» сгоряча обозвал. А заодно и в саботаже продразверстки, контрреволюции и куче всякого иного. В губчека настучали. А там председателем был матрос какой-то, пьянь беспробудная, да еще и кокаин нюхал, говорят. Он, не глядя, и подмахнул приказ об аресте. Ну, пока из губернии до уезда дошло, кто-то Орла предупредил, и он в лес ушел. Еще осенью 1918-го. Конечно, на какое-то время для него коммунист, еврей и жулик стали одним понятием. Обозлился и стал против красных партизанить. Хотя и белых терпеть не мог.