Да нет, вон Берендей. У могилы Федьки. Белый — как снег, прозрачный — как эхо, седой — как смерть…
ЧАСТЬ 3. ИЗГОИ
Глава первая ПАХАН
Вчера была жаркая ночь: фартовые «взяли» ювелирный магазин неподалеку от Южного. Сами не ждали такой удачи. Сработали чисто. И полмиллиона в золоте и платине — словно ветром сдуло. Без выстрелов и крови обошлось. А все благодаря Дяде: и сигнализацию аккуратно отключил, и сейф вскрыл, как собственную кубышку.
Милиция чуть не рехнулась. Все сторожа — на стреме, овчарки — на шухере, а «рыжуха» слиняла. Ну и хай там поднялся. Продавцов шмонали, сторожей за клифты хватали, всех откольников за задницу взяли, кто жив и на воле отирается. Отпечатки пальцев снять вздумали. А там — хрен ночевал… «Ну и усекли, что не ханыги обчистили точку», — взахлеб выдавал последние новости престарелый лысый шнырь.
Дядя слушал его вполуха. Знал, тертый стервец накрутит темнухи полные карманы, чтоб получить у фартовых магарыч пожирнее.
— Я шлангом прикинулся и спрашиваю тамошнего сторожа: «Мол, с чего шухер?» А он мне ботает. — «Хиляй отсюда, фрайер, покуда и тебя не сцапали мусора. Тут такая «малина» побывала, что всю лавку ободрала со шкурой вместе. Нынче хотят вызвать мусорового пахана, аж с центра, чтоб дело раскрутить и накрыть фартовых. Во!»
Дядя даже головы не повернул. Допил водку в стакане. Шнырь екнул селезенкой, просить не решился. Знал, если дадут, то только по зубам. Не по чину пахану со шнырем водяру жрать. Но требуха аж стонала. Ведь старался. Неужель не оценит фартовый? Ведь вон какой куш сорвали, может, и ему, шнырю, кроха перепадет.
— Трехай дальше. Но без темнухи, — сказал Дядя, зная, что облезлый шнырь если не сегодня, то завтра будет полезен.
— Я со сторожем там «гуся» раздавил, пока колеса ждал, чтоб в Южный вернуться. Ботал тот, что им теперь «пушки» дадут.
— На кой хрен пушка, коль зенки слепые? Кого жмурить, если никого не застукали хмыри? — начал раздражаться Дядя.
— Так повсюду хмырям «пушки» дадут. Так сторож ботал. Мое дело тебе трехнуть. А уж дальше — как сам знаешь, — заюлил шнырь, слюнявя окурок.
— «Пушка» фартовому — кент. А хмырям да фрайерам от нее одна морока. К «пушке» калган да зенки файные нужны. А в руках твоего ханыги она не помощь. Бери стольник и хиляй покуда. Но усеки, лишнего не трехни, ни под каким кайфом, — посуровел Дядя, подвинув кредитку.
— Век свободы не видать, если хоть с одного зуба что выскочит, — клялся шнырь.
— Если выскочит, то уж не о свободе печаль — тыквы тебе не сносить, — пообещал Дядя и, приоткрыв дверь, выдавил в нее шныря.
Едва тот вильнул за угол дома, фартовый позвал сявку, ютившегося на кухне, и тихо велел позвать к себе двоих кентов. Сам, задумавшись, сел у окна.
Серый день навис над улицами и домами города, морося с неба мутным, затяжным дождем. В такую погоду неохотно выходят на улицу люди. Отсидеться бы в тепле, переждать бы непогодь за бутылкой. Ведь вон как сыро и промозгло снаружи. Даже привычный ко всяким невзгодам шнырь идет поеживаясь, кутаясь в широченный, не по размеру плащ, который из жалости дала ему баруха за червонец.
Шнырь когда-то был дерзким фартовым. Но после третьей засыпки «малина» потеряла терпение и вывела его из закона после очередной разборки, наподдав напоследок сапогом в зад.
Конечно, могло случиться и худшее. «Малине» ничего не стоило «замокрить» его за провалы, повлекшие аресты подельников. Могли просто искалечить. Но Дядя оставил дышать, и пусть нечасто, но давал оплачиваемые поручения прежнему кенту, чтобы тот не пропал вовсе.
Конечно, от мирного шныря, выискивавшего в зоне еду для фартовых, этот отличался многим. Он был слухачом и наводчиком, «уткой» в ресторанах и на вокзалах… Его наметанный глаз безошибочно распознавал тех, кто имел при себе тугую мошну с кредитками. Иногда ему везло самому стянуть увесистый кошелек. Тогда он с неделю кутил в пивных — облегчал карманы и тяжелел сам. Бывало, такое случалось чаще, ему перепадала лишь мизерная доля. И, пропив ее за пару часов в каком- нибудь подвале или на чердаке, шнырь, как голодный пес, снова отправлялся на дело, в свой пусть мелкий, но промысел. Фартовые не запрещали ему свободный поиск, в котором вся доля риска ложилась на самого шныря.
Иногда он, подсев в ресторане к какому-нибудь командировочному, выдавал себя за коренного сахалинца. И завязав с приезжим разговор, усиленно добавлял ему, хмелеющему, в водку пиво или сухое вино, едва тот отворачивался. Когда собеседник тяжелел, увозил его на вокзал и, обчистив в уборной до копейки, исчезал бесследно.
Случалось, собутыльник внезапно трезвел, и тогда вылетал шнырь из отхожки под короткую брань, с разбитой в кровь физиономией.
Но отмыв лицо за первым же углом, почистив себя от пятен и запахов, шнырь снова соображал, куда податься, где поживиться? Кровоподтеки не в счет, на них никто не обращал внимания.
У шныря было много кличек. Своего имени он старался не вспоминать. И только в милиции да в суде никуда не денешься, приходилось пользоваться именем, отчеством и даже фамилией. Но потом это снова забывалось надолго.
А из всех кличек он любил больше других одну. Она была давней, от самой молодости, горячей и удачливой.
Тогда он был в «малине» не последним… Дрозд — так звали его фартовые всего Сахалина.
Неспроста приклеилось такое. Умел свистеть дроздом, да так, что от птичьего пенья отличить было трудно даже натренированному уху.
Уменье это окупалось не всегда. Но в молодости условный знак Дрозда, оставленного на стреме, не раз выручал «малину» от провалов и поимки. У Дрозда в те годы были отменный слух и зрение. Но со временем притупилась память. И свист дрозда зимой уже не выручал, а губил кентов. И поющего не вовремя Дрозда снимала «с шухера» милиция, напоминая, что истинный дрозд — птица летняя.
Пойманные вместе с Дроздом фартовые бивали его в зоне, приговаривая:
— Заложил, падла, мусорам «малину», теперь сумей подогрев раздобыть. На стреме умел засыпаться, теперь парься со всеми, паскуда вонючая!
И ничего. Кончались сроки. Забывались промахи. И Дрозд возвращался в «малину» вместе со всеми.
Тогда Дрозда и вывели из закона. Долго он не решался показаться на глаза Дяде. Но однажды случай подвернулся.
В подвале, где под ноготь распивал вино с ханыгой, услышал, что его сожительница работает в ювелирном и просила сегодня не напиваться: мол, золото привезут. Пока примем товар, возвращаться придется поздно. Приди встретить.
Дрозд вмиг протрезвел. И, оставив собутыльника спать в подвале, заспешил к Дяде. Тот выслушал недоверчиво. Но через день передал для Дрозда пачку червонцев.
Так и повелось с тех пор. Но ни на полшага ближе не подпускал к себе шныря новый пахан. И постоянно, это Дрозд чувствовал даже лысиной, не доверяли ему.
Была у Дрозда одна слабость, общая для всех фартовых: женщины. Да и как без них? Когда водка льется рекой, а стол ломится от закуси, самое время вспомнить о том, что ты — мужик.
В былые годы Дрозд пользовался успехом даже у молодых проституток. Правда, привязанности особой ни к одной не имел. Но покутить с ними после удачного дела любил и не упускал случая навестить разгульный район города, расположенный сразу за базаром, который все южно-сахалинцы звали Шанхаем.
Дядю Дрозд знал с молодости. Вместе они обделывали дела: пока медвежатник потрошил сейф, Дрозд на стреме стоял.
Но у фартовых дружба клеится, пока дело ладится. Чуть сорвалось, все забыто, стерто из памяти.
И Дрозд незаметно состарился. Как и все фартовые, он знал, что Дядя отошел от воровской жизни. «Малина» о нем жалела. Второго такого медвежатника найти было трудно. Ни у кого не имелось столь удачливой отмычки. И Дядя никому ее не показывал. Может, и отомстила бы «малина» медвежатнику за уход, да замены не было, а надежда на возвращение Дяди — оставалась. Потому, когда это произошло, воры в законе без колебаний признали Дядю паханом, на время вынужденного отсутствия Берендея.