Аркадий Федорович не спрашивал, почему Крыса, закончив давать показания, попросил об одном, перевести его из одиночной камеры. И вскоре Крысу вернули в прежнюю.
Медведь встретил его, как старого знакомого:
— Нарисовался, козел! А я думал, что тебя зэки пригасили где-нибудь в темном углу. О тебе, паскуда, по беспроволочному, вся тюряга знает.
— А чего ж ты, чистенький, тут околачиваешься? Иль в стукачи нанялся? — не стерпел Крыса.
— Ах ты, курвин сын! — ухватил Медведь Крысу и привычно запихал под нары. Отряхнув руки, сказал — Живи, как самой кликухой определено. А мне порядочные люди извиненье принесли. С жильем помогли определиться. Я ж на чердаках да в подвалах кантовался. Теперь в общаге задышу. И на работу устроили. Поручились за меня. Значит, не западло Медведь. Сегодня все ксивы справят. Завтра к восьми утра — быть готовым. Предупредили. Так что не тебе, Крыса, вякать про меня, — улыбался мужик довольно.
Утром Медведю и впрямь отдали документы, деньги, вещи. Дали направление в общежитие и на работу.
Еще раз извинившись, широко открыли перед ним ворота.
А Крыса тут же занял его место в камере. И всячески старался вызвать на разговор соседа. Но тот словно не видел фартового, не слышал его.
Лишь один раз, когда законник попытался дернуть его за локоть, так покрыл матом, что Крыса пригнулся. Буркнув, что
подселяют в камеру всякое дерьмо, не велел Крысе пользоваться его кружкой и ложкой.
Обидно слушать такое, но хоть какое-то общение, живое слово. Фартовый и тому был рад.
…А между тем улыбающийся Медведь, забросив нехитрые пожитки под койку, отведенную в общежитии, пошел обмыть счастливую удачу в пивбаре, расположенном неподалеку. Получив свои три кружки, расположился за стойкой по-хозяйски.
Настроение у него было самое безмятежное. Все в его жизни налаживалось. И вдруг кто-то потянул его за рукав.
— Где отбывал? — спросил мужик в кепке, надвинутой на брови.
— В Поронайске, — бросил через плечо.
— Берендея знал?
— В одном бараке прозябали.
— А теперь где кентуешься? — любопытствовал мужик.
— Да вот только устроился в общаге. Место дали. Завтра «на пахоту» пойду.
— Хиляй к нам. Дышать с понтом будешь, — предложил незнакомец.
— А чем промышляешь? — поинтересовался Медведь.
— Выметаемся отсюда. Там и потрехаем. На хазе.
Медведь допил пиво. Вышел следом за мужиком на улицу.
Тот спросил о Берендее:
— Как там наш кент парился в зоне?
Медведь остановился. Глянул в упор на попутчика. Спросил в лоб:
— Ты тоже этот? Блатной?
— Не блатной я. Стар для такого. А вот фартовый — так это точно.
— И меня к себе зовешь? — удивился Медведь.
— А что, ты из Ванек?
— Иди в жопу! Понял? Пока я твою керосинку на забор не натянул! Шмаляй, покуда ночи нет! В лоб тебя некому и мне некогда! Чтоб я с таким говном связался! А ну, чеши отсель, гнида недобитая! — взревел Медведь и разъяренно бросился с кулаками на Дядю.
— Чего химичишь? Не фалуешься — хрен с тобой. За своего, фартового, принял, а ты — фрайер.
— Я вашего Берендея за фарт колошматил. И тебя размажу! — орал Медведь.
Редкие прохожие с любопытством глазели на двух мужиков, что-то не поделивших.
— Ничего, мы с тобой еще встретимся, фрайер, — пообещал Дядя.
— Я тебе, твою мать! — сцепив кулаки, бросился вдогонку Медведь.
Дядя, перемахнув забор, оказался на пустоши и встретил Медведя угрюмой угрозой:
— Ну, гад, падла свинячья! Чего базлал? На перо просишься?
— Ты меня не стращай, блатное мурло. Одного вашего, Крысу, я под нарами держал за это. В парашу его окунал за то, что ботало он.
— Крысу в парашу? — Дядя уже не управлял собой. Кулак сорвался сам. Ударом в челюсть перекинул через забор Медведя. Когда тот очнулся, рядом не было никого. Лишь голова трещала как пивной котел.
Так сильно Медведя никто не бил. Отмывшись у первой колонки, он пришел в общежитие. Лег на койку. Попытался уснуть.
Медведь дал себе слово: хоть из-под земли найти своего обидчика и вернуть удар сторицей.
А Дядя меж тем вернулся в хазу неподалеку от кожзавода. Рассказал кентам о встрече с Медведем. О Крысе. Мол, засыпался тот наглухо.
Рассказывая о Крысе, исподволь проследил за Цаплей. Тот криво усмехнулся, ничего не сказал. Не посочувствовал, не предложил выручить фартового. И только добавил горькое:
— Значит, он, курва, и заложил нас мусорам.
— Откуда знаешь? Может, Шнобель засветил? — огрызнулся Дядя.
— Шнобель тоже его кент, ты его в закон взял. Из-за говна чуть все не попухли, — хмурился Цапля.
— Оглобля смоталась куда-то. В городе нет ее. Если копыта откинула, еще одна зацепа к нам, — отозвался Рябой, искоса взглянув на пахана.
— Она перекинется — невелик урон. А вот если Крысу за- долбают…. — гнул свое Дядя.
— На тюрягу налет сделать… фалуешь? — усмехнулся Кабан.
— По-твоему, задницу отсиживать надо? — рявкнул Дядя.
— Ты что, с колес свихнулся? Я в это дело не полезу. Верняк схлопочем, — не соглашался Левша.
— Не на тюрягу, Ярового погасить надо. Ишь, падла, как кентов сыплет. Одного за другим хавает.
— Мусора шустрят. Яровой лишь колет наших, — отмахнулся Цапля.
— А чего б тебе самому на него не выйти? Возьми за гоп- стоп, — предложил Рябой.
— Он не сейф, — отговаривался пахан.
— Больше сейфа, дороже общака. Как нарисовался, так дышать стало нечем, — поддержал Кабан.
— А может, и впрямь застопорить следчего? — хохотнул Левша.
Фартовые заспорили. Зашумели. Но тут Цапля сказал веско:
— Не кипешитесь, кенты. Мало нам проколов? Сколько фартовых засыпалось недавно? Других пришили. На воле скоро некому станет фартовать. Тот следчий тоже не с морковки соскочил. И конечно, «пушку» под клифтом держит. Не без понта. Пришьет, как два пальца обоссыт. А если мы его ожмурим, нас заметут не только мусора, а и чекисты — это будет называться уже террористическим актом. Дрозд ботал, что у него на клифте депутатский значок имеется. Вот и пришьют нам убийство с целью подрыва советской власти. Это — как мама родная. Кого в ходку, кого — под «вышку». Тот следчий такого кипешу не стоит…
Дядя задумался. Последние дни были и впрямь полны неудач. Фартовые все провалы на пахана готовы повесить. Удачи лишь себе приписывают. Так всегда было. Но как уберечь редеющие «малины»? Вот и вчера троих фартовых из «малины» Рябого милиция арестовала. При проверке документов на вокзале у тех нервишки сдали. Сиганули в окно, а там наряд пограничников оказался на перроне. Скрутили беглецов, а на них — розыск давно объявлен. А о мелочи: майданщиках, домушниках, форточниках — лучше и не вспоминать. Пощипал их уголовный розыск, как корова травку по весне. Теперь на свой нахрап одна надежда.
Дядя давно обложил налогом городских шлюх. Но и те гоношиться стали. Не хотят честно заработанным делиться. И пахан все чаще задумывался: как время изменило многих фартовых и отношение к ним… Вот и он — на старости лет сутенером стал. Берендей таким промыслом побрезговал бы.
О своем будущем Дядя старался не думать. Смерть жены ожесточила его. Он теперь причинял зло каждому по любому, даже незначительному поводу. Подсознательно желая: коль плохо и больно ему, пусть другим ь это время хорошо не будет.
Дядя страдал от того, что кто-то может смеяться, когда он, пусть втихомолку, плачет. Кто отнял жизнь у Анны и радость жизни у него? Убийцу Дядя искал всюду, но «малины» ему не помогали. И поэтому он не доверял кентам.
Найти бы того мокрушника. Всадить перо по рукоять в его глотку и наслаждаться тем, как с брызгами будет выходить из того жизнь. «Уж я б его, падлу, на куски мелкие порвал. Пусть кричал, сходил с ума от боли за все муки и страдания», — мечтал Дядя.
О Яровом он начал вспоминать лишь в последнее время. Когда тот вызвал повесткой Оглоблю.
«О чем он хотел трехать с нею? И почему она слиняла без следа из города? Видно, успела заложить, иначе с чего бы ей линять? Опять же что она знает о «малинах»? Да ни хрена! Раньше, когда была моложе, кенты по бухой могли при ней трехать. А когда состарилась, кентов к ней не затянуть. Молодые появились. И Оглобля много лет ничего не знала о фартовых. Могла назвать лишь кликухи. Ну и что с них? Кликуху в ходку не пошлешь. Ею дело не закроешь. Хотя… Ну, да не без моей помощи в Охе он справился. Здесь ему никто не поможет. Слабо со мной тягаться тебе, Аркадий», — думал пахан.