Само собой, что и менты всех мастей, и чекисты, и налоговые полицаи прекрасно знали о том, что «Чик-чирик» — место историческое, прежде всего прославленное знаменитым «Чик-чириковским соглашением» октября 1997 года, которое явилось новым этапом в развитии областной оргпреступности и подняло ее на качественно более высокий уровень, заметно приблизившийся к мировым стандартам. Конечно, мемориальной доски, сообщающей всем посетителям об этом факте, перед входом в казино еще не висело, но вся областная общественность, имевшая более-менее тесные связи или служебные контакты с теневой экономикой, была в курсе дела. И хотя средства массовой информации из ложной скромности недостаточно полно освещали то, как соблюдаются положения «Чик-чириковского соглашения», у многих относительно мирных граждан пробегали мурашки по спине при мысли, что договоренности будут нарушены. Ничего хорошего это не сулило.
Сегодня в «Чик-чирике» должен был состояться солидный сходнячок. Или, культурно выражаясь, «саммит». То есть должны были съехаться и поговорить о своих проблемах наиболее крутые авторитеты от контор-участниц соглашения.
Булочку, находившуюся, условно выражаясь, в «декретном отпуске», на совещании должен был представлять Кныш. Конечно, он немного волновался, признает ли его народ за равноправного и не усомнится ли в его полномочиях. Однако ему придавало уверенности то, что, как и обещала Булка, комиссии, наехавшие на город и область после взрыва «Мерседеса» с Крюком и Струмилиным, стали постепенно разъезжаться. И, судя по всему, безо всяких там нежелательных оргвыводов по линии губернатора, а также тех чиновников аппарата администрации, которые рассматривались Булкой как «полезные люди». Иными словами, для тех граждан, которые страдали феодально-байскими пережитками и утверждали, будто подчинение беременной бабе есть позор на всю Евразию, у него была сильная «домашняя заготовка». Публика должна была убедиться, что Булочка в Москве не только дите сохраняет, но и спокойствие родной области.
Осиротевшую контору Лехи, как предполагалось, будут представлять Зубр и Рома. Вот уже второй день, как господин Суровцев покоился на самом престижном в городе Пролетарском кладбище, неподалеку от могилы героя гражданской войны Михаила Ермолаева. Буквально на следующий день после тризны бригадиры стали выяснять, кто же по жизни верхний, но так ни хрена и не выяснили. Обозначился раскол. Половина бригад требовала Зубра, половина — Рому. Базар мог дойти до стрельбы, но нашелся кто-то мудрый, который сказал, что надо послать на «саммит» обоих, чтоб областная криминальная общественность сама определилась, кого она предпочитает видеть лидером в одной из наиболее прославленных и заслуженных преступных группировок. Как ни странно, но довольно здравое замечание некоего Аршина, что «братаны хотели бы видеть фуфло заместо Лехи, а потому нечего у них совета спрашивать», проехало мимо ушей.
Примерно такие же смотрины ожидали и Веню с Кузей. Буквально за день до «саммита» Булочка позвонила из столицы и потребовала включить в повестку дня вопрос о том, что пора определиться, кто будет все-таки главой «Прибоя». Поскольку оба корешка прекрасно знали, что для одного из них хорошо, непременно плохо для другого, то на «саммите» надо было сделать им суровое внушение насчет безоговорочного подчинения коллективно вынесенному вердикту и недопустимости шмалять друг друга у подъездов.
Совсем в иной роли на заседаловку пригласили Черепана и Тромбона. Им отводилась, в общем, скромная роль. То есть ребята должны были либо признать, что их конторы кончились как самостоятельные, с позволения сказать, «юридические лица», что сулило им быстрое трудоустройство и определенное место в жизни, либо не признать и попытаться упираться, отстаивая независимость. В последнем случае это для них ни фига хорошего не обещало. Обоих предупредили, что неявка на «саммит» будет автоматически признана отказом от сотрудничества, после чего разговор с ними будет вестись тоже… хм!.. автоматически.
Все остальные системы были представлены штатными руководителями, и их полномочия никто не мог подвергнуть сомнению. Однако, как предполагал Кныш, настроения у них могут быть, мягко говоря, очень и очень разными.
Конечно, настроения Коли Бегемота или там Фыры, которым всегда объедки доставались, никого не беспокоили. Их, если на то пошло, можно было вообще не звать. Особенно Фыру, который все еще не мог расплеваться со своим гоп-стопным прошлым и вел какое-то сверхдурацкое многоотраслевое хозяйство — то машины угонял, то держал общак ширмачей, то пытался курировать наперсточников, то сгарбузовал из бомжей артель по грабежу вагонов и вообще явно отстал от жизни. К тому же Фыра редко бывал трезв и в приличное общество не входил. Но на всякий случай Кныш его оповестил, потому что знал, что Фырин голос может пригодиться.