Потом явились Кузя и Веня. Первый опередил второго секунд на пять. Хотя оба представляли тут вроде бы одну контору, уселись они по разные стороны стола. Сразу после них пришел унылый Черепан, который уселся рядом с Фырой. Любой другой, возможно, посчитал бы сие ниже своего достоинства. Кузя, например, уселся от Фыры аж на два стула ближе к председательскому столу, где восседал Кныш.
Через минуту после Черепана прибыл мрачный Тромбон, который, должно быть, чуял, что у него сегодня есть шанс отсюда не вернуться. Но тем не менее явился, понимая, что, если не явится, то подпишет себе приговор. Он примостился рядом с Веней, но ближе к двери.
Рома и Зубр пришли вдвоем и не демонстрировали враждебности друг к другу. Уселись рядом с Веней, но ближе, так сказать, к «президиуму».
Запыхавшись, без двух минут семь притопал Коля. Действительно, на Бегемота он был жутко похож. У него не только талии не было, но и шеи. Подбородок как-то незаметно перетекал в плечи. Живая иллюстрация назидания врачей: «Вот к чему приводит постоянное переедание!» Он уселся рядом с Зубром, который тоже весил за 150 кило, но все-таки был постройнее.
Казан и Басмач позволили себе опоздать на пяток минут. Знали себе цену. Может, при Булочке, зная ее беспощадный язычок, они не стали бы нарываться, но, поскольку Кныша за равного явно не признавали и считали всего лишь Светкиной «шестеркой», — а Кныш себя меньше чем за козырного валета не понимал! — нарочно изобразили смущение.
— Братва, жутко извиняемся! — Шура приложил перстнятую лапу к галстуку. — Коктейль досасывали — кайф терять не хотели.
Был бы за этим столом Леха Пензенский, он, наверно, прошелся бы так слегка, насчет того, что братанов родных и их драгоценное время надо уважать. Но Леха лежал в могиле и если наблюдал за совещанием, то только по телику с адской сковородки.
— Ну, все вроде? — спросил Кныш.
— Надо было по списку проверить, корефан! — вальяжно заметил Басмач. — А потом доложить народу: «Товарищи, на учете в нашей криминальной организации состоит столько-то рыл! Товарищ Булочка отсутствует по причине декретного отпуска, товарищ Пензенский пал смертью храбрых в боях за денежные знаки. На собрании присутствуют такие-то и такие-то…»
— Вить, — неожиданно строго произнес Зубр, — ты, по-моему, слишком веселый! Леха все же был человек. О мертвых надо бы без зубоскальства…
— Извини его, корешок! — примирительно произнес Шура. — Это все от стола этого. Минералочку выставили, бумажки с карандашиками положили… Ты, Кныш, случайно, комсоргом никогда не был?
— Нет, — отозвался Кныш, напрягаясь, чтоб не нагрубить раньше времени, — не сподобился. Вообще-то серьезный разговор у нас, с шутками надо повременить, наверно…
— Правильно, — деланно поддакнул Басмач, — Булка, понимаешь, на сохранение легла, а мы как-то несерьезно к этому относимся. Нет бы там, скинуться молодой маме на пеленки-распашонки…
— На памперсы еще! — добавил Казан. — Ну, и на коляску, конечно…
— Слышь, Казан, — сказал Зубр, явно недовольный этой клоунадой. — А ты хреново шутишь, по-моему! Витюша, тот понятно отчего радуется, хотя на Лехиных похоронах прилично держался…
— Это кто, братаны? — прищурился Басмач. — Я чего-то не припомню… Может, это вообще мальчик не из нашего детсада? Вы откуда, молодой человек? Рома, это что, у вас такие невежливые подрастают?
— Хорош базар! Завязывай! — сорвался Кныш. — Не хотите здесь культурно говорить — хрен с вами. Будем индивидуальные стрелки забивать.
И посмотрел на Басмача исподлобья. Галдеж стих. Все поняли, что шутки и впрямь могут закончиться. Морды повернулись к Басмачу. Теперь от того, что он скажет, всецело зависело, будет ли существовать «Чик-чириковское соглашение», или с завтрашнего дня по городу и области покатится волна разборок…
— Нет, почему же? — вполне спокойно произнес Басмач. — Культурно говорить можно и даже нужно. Только вот не пойму, почему это ты, Кныш, решил, что Светуля тебя здесь за старшего оставила? Твое дело — сторожить, чтоб пиццу не тырили и сахар с дрожжами на домашний самогон не переводили. Морда у тебя здоровая, кулаки — тоже, но это ни хрена не значит, что мозгов много и что мы здесь тебя за пахана признаем. Свету мы знаем и уважаем, даже готовы извиниться за смешки. Но ты, друг мой, просто хрен с горы. И твое место, извиняюсь, рядом с Фырой!