В общем, развлекая себя философствованиями на околовсяческие темы, Никита провалялся еще часок. Потом все-таки встал и спустился вниз, где орудовала какая-то бабка с ведром и тряпкой — прихожую мыла.
— С добрым утром! — вежливо обратился к ней Никита. — А где Светлана Алексеевна?
— Уехала на завод, — ответила бабка. — К обеду вроде приехать обещалась. А с вами велено Людмиле заниматься. Эта у себя в комнате. Не выходила еще.
Насчет пожрать Никита спрашивать постеснялся. Отправился обратно наверх, поразмышлял, стоит ли идти к Люське, но потом решил, что худа в этом не будет.
Люська сидела перед туалетным столиком в распахнутом халате и глядела на себя с откровенной ненавистью — во всяком случае, Никите так показалось. Должно быть, не очень ей нравились свои новые формы. Лениво расчесывала волосы массажной щеткой и сердито сдувала с лица волосинки.
— Привет! — улыбнулся Никита. — Прихорашиваешься?
— Да… — буркнула Люська. — Хочу быть ослепительной — пузом сверкать!
— Чего злая такая?
— Радоваться, что ли? Морда обрюзгла, сиськи как вымя, пузо к носу…
— Вчера-то повеселее была…
— Ветер переменился, не в ту степь дует.
— А куда он должен дуть? — скромно поинтересовался Никита.
— Только не туда, о чем ты подумал. Туда мне уже надуло, — ворчливо отозвалась Люська.
— Со Светкой поцапалась? — предположил Ветров.
— С чего ты взял? Думаешь, мы прямо так и с ума по тебе сходим? Не воображай о себе сверх меры.
— Я и не воображаю, между прочим. Больше того, немного стесняюсь. Статус у меня, скажем так, не очень пристойный — не то альфонс, не то жиголо какой-то…
— Ладно, не мели языком. А то Светке передам про твои стеснения, — сказала Люся, поднимаясь со стула. — Она тебе такой статус покажет, что шеи не повернешь. Знаешь, на что я разозлилась? Сказать?
— Ну, просвети, если не лень.
— Светуля, когда улетала, велела мне проследить, чтоб ты сытый был и не скучал. И разрешила, ежели у вашего благородия подымется, ублажить в отсутствие ее превосходительства. Барыня!
— А чего она на завод в выходной помчалась? — Никита решил увести разговор в сторону от перемывания костей.
— Тесто убежало… — хмыкнула Люська. — Она мне не докладывает. Вообще-то, фирмач какой-то приехал из столицы. Я так поняла. Говорила, будто обедать сюда привезет. Где-то к полудню.
Никита поглядел на часы — было уже двадцать минут двенадцатого.
— Да, — заметил он. — Пожалуй, завтракать уже не стоит.
— А ты спрашиваешь, балбес, отчего я злая… — пробормотала Люська. — Булка в девять упилила, а ты после одиннадцати проснуться соизволил… Зла не хватает! Что, раньше не мог заглянуть?! Или, думаешь, я сама должна была прибежать?!
— Не сообразил… — вздохнул Никита. — А потом, знаешь ли, я не хочу со Светкой ссориться. Вчера она сама тебя позвала, а сегодня — фиг его знает, как посмотрит. Мне она насчет тебя никаких инструкций не давала.
— Ну, конечно, блин! — саркастически произнесла экс-секретарша. — Она должна была тебе письменный приказ отдать: мол, не забудь, сукин сын, утром Люську трахнуть!
— А тебе это очень надо? — спросил Ветров, мягко притянув ворчливое создание и осторожно поглаживая под халатом ее округлый живот.
— Надо, представь себе… — прошептала Люська. — Обе, между прочим, взялись твоих детей носить, а ты на меня — ноль внимания. Обидно все-таки. Я понимаю, если б она была тебе жена. А она тебе — то же, что и я… Неужели ты только по Светкиному повелению, а? Чем я ее хуже-то?
Возможно, еще чуть-чуть — и Никита постарался бы доказать Люське, что она ничем не хуже Булки и он, Ветров, может и без Светкиного распоряжения «оказать гуманитарную помощь». Потому что Никите вдруг стало очень жалко Люську, которой хоть и не фатально, но очень здорово по жизни не везло. Моталась-болталась, ни образования, ни профессии. Балясина любила, а Ежик его грохнул. Юрик, хоть и не очень нежно, но тоже любовь предлагал, а Никита его, хоть и нечаянно, но ухлопал. С Серым жила, а Светка его застрелила. А теперь — живот к носу и никаких особо приятных перспектив. Попробуй, вякни слово против Булочки или хотя бы откажись делать то, что она требует! Мигом вылетишь с этой Балясинской дачи и останешься без средств к существованию. И никакие бумажки, никакие суды и прокуратуры не защитят. Страшнее Булки — зверя нет.