— Хитрая ситуация, конечно, — заметил Механик. — Хорошо ты говорил, братан, долго, обстоятельно и много полезного мне, лаптю малограмотному, сообщил. Только вот, понимаешь ли, корешок, все это, как говорят в американских боевиках, «может быть использовано против вас». Против тебя и Шкворня. Не следствием, конечно, а лично мной. Потому что такая маленькая, но шибко гордая птичка, как я, имеет мозгов гораздо больше, чем у курицы, и, вопреки вашему дурному ожиданию, кое-что соображает. Неужели я поверю, что вы, козлы, собирались меня отпустить в целости и сохранности, да еще и документы за кордон выписать? После того, что ты сообщил?! Да ни в жисть!
— Ерема! — ледяной смертный холодок, которым вновь повеяло от Механика, вновь заставил уже начавшего успокаиваться Коня задрожать от самых нехороших предчувствий. — Бля буду — если Шкворень что замышлял, я не в курсе!
— Конечно, — кивнул Механик с издевочкой, — всю подноготную заварухи этой ты знаешь, а насчет того, что в таких делах концы обрубают, не в курсе! Козел ты, понял?! Лярва поганая! Думаешь, ты меня продал?! Нет, падла, ты себя продал!
— Не знал я! — выл Конь, чуя уже, что пощады не будет.
— Знал, — уверенно сказал Механик более спокойным и оттого еще более пугающим тоном. — Я и сам, вообще-то, догадывался. С самого начала, с этой ресторанной встречи. Только еще верить не хотел, потому что Афган глаза застил. Потому что помнил тебя тем пацаном, который мне на сопке, когда я к вам вышел, последние два глотка из фляжки отдал! Во, блин, психология! С двух фраз вас умом расколол, а сердце не верило! Не верило — и все! Все эта водичка твоя вспоминалась, будь она неладна! Трое суток тогда росинки во рту не было, язык не ворочался… Лучше б ты мне, гад, тогда бензина налил!
Механик зачерпнул из ведра колодезной, холодной воды и, отхлебнув глоток, будто заново пережив ту давнюю жажду, подал кружку Коню.
— Пей, падла! Всю! Небось, тоже во рту сушняк?
— Аг-га… — пролепетал Конь, припадая к кружке и цокая об нее зубами.
— Все, в расчете по этому делу, — произнес Механик, когда Конь осушил кружку. — Не хочу за собой долг числить. Теперь другие итоги подводить будем. Значит так, гражданин Коньков, жизнь тебе сохранить я не могу. Но замочить могу очень по-разному. То есть, могу быстро, а могу не очень…
В это время послышалось «тю-лю-лю» сотового телефона, который Конь передал Механику в воскресенье утром, для того чтоб тот мог использовать его в качестве пульта управления миной.
— Это Шкворень… — пробормотал Конь.
— Да уж не Вероника Кастро, наверно! — хмыкнул Механик. — Алло!
— Ерема, — послышался в трубке глуховатый голос. — Я к тебе с благодарностью большой. Хорошо поработал, очень четко.
— А я думал, что вы недовольны будете, — иронически произнес Механик, немного удивившись.
— Напротив, очень доволен. То, что доктор прописал, — без всякой издевки сказал Шкворень. — Наш общий друг, случайно, не у тебя задержался? Не заболел он там, а?
— Пока нет. Отдыхает с устатку.
— Позови, если возможно, хочу услышать родной голос.
Механик неторопливо подошел к сидящему на матрасе Коню, выщелкнул из кастета ножевое лезвие и приставил его к шее бывшего корешка. А левой рукой поднес к его рту телефон.
— Але, — пробормотал Конь.
— Ты тут надолго гостить остаешься? — пропищали из динамика.