— Взяли! — скомандовал я.
Работа закипела. Под чутким руководством Сивого и тяжелым взглядом Васяна приютские потянулись к телеге. Дрова и ветки полетели в сарай.
Ипатыч стоял в сторонке, опираясь на метлу, и мудро не вмешивался.
Когда верхний слой маскировки растащили, показались мешки, укрытые рогожей.
— Мешки в кладовку. Живо!
Пока парни, кряхтя, тащили добро под надзором Ипатыча, на крыльце появилось начальство.
Дверь парадного входа отворилась, и вышла целая делегация. Владимир Феофилович в неизменном сюртуке. Рядом Варя и начальница женского отделения, сухая дама с поджатыми губами.
Владимир Феофилович поправил пенсне и строго оглядел суету во дворе.
— Арсений! — позвал он, спускаясь по ступеням. — Что здесь происходит? Откуда этот шум? И… откуда сие богатство? Позволь спросить, юноша, каков источник сего благодеяния? Уж не криминального ли он характера? Вид у вас, прямо скажем, разбойничий.
Начальница женского отделения поджала губы еще сильнее:
— Безобразие. Развели тут двор чудес. Лошадь во дворе!
— Обижаете, — развел я руками. — Все честно. Прикупил по случаю. На барже списывали некондицию, за копейки отдавали. Грех было не взять.
— Некон… что? — не понял воспитатель.
Черт. Кажется, нет тут такого слова.
— Подмочка это, — пришел вдруг на помощь Сивый.
— Вот-вот, подмочка, — тут же подхватил я. — А откуда у них — я не ведаю, накладные не спрашивал. Мы люди маленькие.
Владимир Феофилович покачал головой. В его глазах читалась смесь надежды и глубокого скепсиса.
— По случаю… — вздохнул он. — Ох, Арсений. Смотрю я на тебя, и сердце болит. Нам надо серьезно поговорить.
— Обязательно поговорим, Владимир Феофилович, — перебил я его, чувствуя, что еще минута этой проповеди — и начну разговаривать на великом и могучем, но исключительно матом! — Честное слово. Вот прямо всю душу вам изолью. Но потом.
Тут я покачнулся, схватившись за борт телеги.
— Видите, с ног валюсь. Всю ночь грузили, чтоб сироты не мерзли и в миску было чего положить. Имею я право на отдых?
Учитель смягчился.
— Ну, ступай… — махнул он рукой. — Но разговор не отменяется. Вечером зайди ко мне.
— Зайду! — ответил я, с облегчением поворачиваясь к своей банде.
— Все, шабаш. Васян — коня в стойло. Остальные — отдыхать. Я — тут пока буду.
Парни тут же растворились. Васян, взяв лошадь под уздцы, повел ее к воротам.
А я, наплевав на приличия и косые взгляды, поплелся в приют.
В дортуаре было тихо — все ушли на завтрак. Дополз до своей старой койки — и рухнул, даже не раздеваясь.
Запах казенного белья показался мне ароматом райских кущ.
«Все, — мелькнула последняя мысль, перед тем как сознание погасло. — Мы это сделали. Теперь — спать».
Глава 4
Глава 4
Проснулся я от того, что желудок требовал провизии.
Разлепил глаза. Тело затекло, мышцы ныли так, будто меня всю ночь били палками, но свинцовая тяжесть недосыпа ушла. Голова была ясной.
Сел на койке, потирая лицо. В дортуаре было пусто. За окном висела привычная питерская хмарь — низкие серые тучи. Понять по этому небу, сколько времени, было решительно невозможно. То ли полдень, то ли вечер. Но, судя по тишине в коридорах, обед уже давно миновал.
Живот снова заурчал. Потянув носом воздух, я замер. Пахло… Нет, не привычной кислой капустой и не пустой похлебкой. Пахло кашей. Настоящей, распаренной гречкой. Этот запах в приюте был сродни аромату французских духов в казарме.
Встав, я поплелся на запах. Ноги сами вынесли меня к кухне. Оттуда слышались девичьи голоса и звон посуды. Я заглянул в приоткрытую дверь. У огромной печи суетились девчонки из старших. Командовала парадом Даша. Раскрасневшаяся от жара, с закатанными рукавами линялого платья, она ловко орудовала ухватом, вытаскивая из чрева печи противень.
— Не зевай, Катька! — командовала она. — Подкладывай, пока жар не ушел.
На столе уже стояли миски, накрытые полотенцами.
— Бог в помощь, хозяюшки, — хрипло сказал я, переступая порог. Девчонки вздрогнули и обернулись. Увидев меня, притихли.
Даша выпрямилась, вытирая руки о передник. Она смутилась, опустила глаза, но тут же взяла себя в руки.
— Ой… Сеня. Арсений. Проснулся?
— Как видишь. Живот разбудил.
— Обед прошел давно. — Даша улыбнулась уголками губ, и я заметил, что, несмотря на одежду и усталость, она довольно миловидная.
— Но мы тебе оставили. Знали, что проголодаешься. Она метнулась к печи, достала глиняный горшок, укутанный в тряпье, чтоб не остыл.