Я решил не играть в молчанку.
— Владимир Феофилактович, — начал я с подчеркнутым уважением, слегка склонив голову. — Вы поговорить хотели. Я здесь.
Он тяжко вздохнул, потер переносицу, на которой остались красные следы от оправы.
— Хотел, Арсений… Хотел. Да только есть ли смысл?
Он встал из-за стола, прошелся к окну, за которым висела все та же серая муть.
— Я ведь все понимаю, Сеня. Не слепой. Вижу, как тебе трудно. Ты взвалил на себя ношу, которая и взрослому хребет сломает. Кормилец… — Он произнес это слово с горечью. — Но ты подумал, какой пример подаешь остальным?
Он резко обернулся ко мне.
— Они же смотрят на тебя как на идола! Привез еду… Герой! А какой ценой это добыто? Ты думаешь, они не понимают, что это не заработано честным трудом? Дети чувствуют фальшь лучше нас. Что они подумают? Что так проще? Что можно не учиться, не работать, а просто пойти и… взять?
Учитель сжал спинку стула так, что костяшки побелели.
— Что с ними будет потом, когда они выйдут за эти ворота? Пойдут громить лавки? Сядут в тюрьму? Ты об этом думал? Нужно быть аккуратнее, Арсений. Ты сейчас не просто себя губишь — ты души их калечишь.
Я слушал молча, не перебивая. В чем-то он был прав. Педагогика Макаренко в чистом виде, только Макаренко у нас нет, а есть бывший бандюган в теле подростка.
— Каждый сам свою судьбу решает, Владимир Феофилактович, — спокойно ответил я. — И сам за себя ответит. Как там в Писании? Пути Господни неисповедимы. Может, для кого-то мой пример — это шанс не сдохнуть с голоду в подворотне.
— Ох, не богохульствуй. — Он устало махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Пути Господни… Скоро зима, Сеня. Вот что страшно. Дров ты привез — спасибо. Крупа есть — поклон тебе. Да и денег подкинул. Страшно жить, не зная, будет ли завтра чем печи топить. И как оно повернется… Может, нас всех разгонят к Рождеству.
Я хмыкнул, поудобнее устраиваясь на жестком стуле.
— Разгонят — это вряд ли. Мы еще повоюем.
— Чем воевать-то? — грустно усмехнулся он. — Прошениями? Я их сотни написал. Везде отказ. Благотворительные общества нос воротят…
— Есть у меня одна идейка, Владимир Феофилактович, — вкрадчиво произнес я. — Как все устроить.
Учитель посмотрел на меня с сомнением, но и с искоркой надежды и немым вопросом.
— Никакого криминала, — твердо сказал я. — Я думаю, как найти нам попечителей. Но не абы кого, чтоб пятак бросили и забыли. А настоящих. Серьезных людей. И сделать это так, чтобы вы, Владимир Феофилактович, директором стали.
Он замер.
— Я? Директором? Сеня, ты бредишь. Если придет серьезный попечитель, он первым делом поставит своего управляющего. Да и… отказались все. Никому мы не нужны. И надежды, что казна примет приют в следующем году, никакой.
— Отказались, потому что просили вы неправильно, — жестко сказал я. — Жалости просили. А надо по-другому.
Я встал и подошел к столу.
— Владимир Феофилактович, у меня к вам просьба. Припомните-ка всех значимых меценатов в городе. Тех, кто темой сиротской занимается или просто благотворительностью грешит, чтобы орден получить или в газете промелькнуть.
— Зачем?
— Надо. Напишите список. Имена, кто они такие, чем дышат. Если адреса есть — вообще замечательно. Купцы, промышленники, вдовы богатые, которые грехи замаливают. Всех пишите.
Учитель смотрел на меня как на умалишенного.
— Ты хочешь к ним пойти? Тебя даже на порог не пустят, Арсений! Вышвырнут за шкирку.
— Это уже моя забота — как войти и что сказать, — усмехнулся я. — Вы пишите. Идея есть, но она пока сырая. Покумекать надо, как все обставить. Сценарий прописать, декорации расставить… Как в театре. Но если выгорит — будет у нас и уголь, и хлеб с маслом, и вы в директорском кресле с жалованьем.
Владимир Феофилактович покачал головой, но руку к бумаге потянул.
— Авантюрист ты, Сеня… Ох, авантюрист.
— Какой есть, — развел я руками. — Других нет. Пишите, Владимир Феофилактович. Время — деньги.
Он вздохнул.
Я удовлетворенно кивнул. Лед тронулся. Осталось только придумать, как заставить этих толстосумов раскошелиться на кучку оборванцев. Но опыт подсказывал: нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики… или грамотные пиарщики.
Выйдя от директора, я направился к ученическим классам. В одном из них Варя сидела у окна, ловя скудный серый свет, и штопала чью-то рубаху. Увидев меня, она отложила иголку.
— Ну как? — спросила она. — Выспался?
— А то, — ухмыльнулся я и подмигнул. — Слушай, Варь. Зингеры ты так и не попросила достать? Даже не пыталась?