— Но чинить старые надо, — твердо добавил я. — Так что я в город. Куплю иголок, масла, может, найду кого, кто в механике смыслит.
— Вот это дело, — кивнул учитель, сразу успокаиваясь. — Починить — это можно. Это хозяйственный подход. Ступай, Сеня. С Богом.
— Ипатыч. — Я повернулся к сторожу. — Значит, придется в «Зингер» ехать, — пробормотал я вслух, скорее для себя, и посмотрел на себя.
С таким фасадом в контору «Зингер» соваться — только швейцаров смешить. Там публика чистая, крахмальная, и я покосился на Владимира Феофилактовича.
Тут влез Ипатыч.
— В «Зингер»? — переспросил он недоверчиво. — Ох, далеко это. На Невский переть… Да и сдерут они три шкуры.
— В смысле? — Я поднял голову.
— В прямом. — Старик шмыгнул носом. — Это ж барский магазин. Они там за один только здрасьте полтинник берут. А уж ежели мастера выписывать… Это тебе в копеечку влетит. Рубля три возьмут, а то и все пять. Скажут: дорога, то да се… А еще и детали свои навяжут втридорога. Обдерут как липку.
Я задумался. В словах сторожа был резон. Официальный сервис — это всегда дорого. Что в XXI веке у официального дилера машину чинить, что в XIX у поставщика двора его величества. Накрутка за бренд.
Владимир Феофилактович, стоявший рядом, согласно кивнул.
— Ипатыч прав, Арсений. Фирма солидная, расценки у них высокие.
— И что вы предлагаете? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого. — Машинки сами не починятся. Где ж мастера найти, чтоб и руки из плеч, и цену не ломил?
Повисла пауза. Ипатыч почесал затылок под шапкой, сдвинув ее на лоб.
— Так это… На Апрашке поискать надо, — протянул он.
— На Апраксином дворе? — уточнил я.
— Ну да. Там в рядах, где старьевщики и скобяной товар, есть умельцы. — Ипатыч оживился, вспомнив. — Точно! Там же этот шустряк работает. Как бишь его… Прозвище у него такое, овечье…
Он наморщил лоб, силясь вспомнить.
— Бяшка? — вдруг всплыло у меня в памяти.
— Во-во! Бяшка! — обрадовался Ипатыч. — Шельма.
Я усмехнулся.
Бяшка. Я помнил этого кудрявого парня, у него два гвоздя выменял на какую-то мелочевку. Шустрый малый, действительно.
— Знаю я этого Бяшку, — кивнул я. — Ну, раз Бяшка… — хлопнул я себя по карману. — Значит, судьба. Апрашка так Апрашка. Это нам по рангу. И ближе, и дешевле. Без всяких паспортов. Я посмотрел на Владимира Феофилактовича.
— Пойду поднимать связи, в народных массах искать мастера.
— Ступай, Арсений, — облегченно выдохнул учитель. — Только прошу тебя, аккуратнее там. Место беспокойное.
— Не беспокойнее, чем Лиговка ночью, — отмахнулся я и направился на выход.
Путь до Апраксина двора был неблизкий, но для бешеной собаки, как говорится, семь верст не крюк.
Я шагал быстро, засунув руки в карманы и подняв воротник, чтобы спрятаться от пронизывающего ветра. Питерская осень вступала в свои права. Это было особое время года — серое, мокрое и безжалостное. С неба сыпалась мелкая морось, которая не столько мочила, сколько пропитывала одежду сыростью насквозь. Под ногами чавкала жирная черная грязь, перемешанная с конским навозом, — вечная смазка столичных мостовых.
Маршрут я проложил через Фонтанку, мимо Аничкова моста, но не по парадному Невскому, а задворками.
Здесь город менял лицо. Особняки становились ниже и обшарпаннее, публика — проще и злее. Вместо экипажей все больше попадались ломовые телеги, груженые ящиками и тюками. Извозчики ругались матом так виртуозно, что заслушаешься.
Апраксин двор, или попросту Апрашка, вырос передо мной как огромный, гудящий улей.
Это было государство в государстве. Лабиринт из деревянных и каменных лавок, складов, навесов и бесконечных рядов, где можно было купить все: от французских духов, поддельных, до ржавого гвоздя. И продать можно было все — от совести до краденого коня.
Я остановился на входе, вдыхая этот хаос. Дежавю накрыло с головой. Те же 90-е, только декорации сменили. Вместо «Адидаса» — картузы, вместо ларьков с паленой водкой — трактиры, а суть та же. Шум, гам, толкотня. Зазывалы дерут глотки:
— Сапоги! Яловые! Сносу нет! Ситцы! Даром отдаю, себе в убыток! Пироги горячие!
Я нырнул в людскую реку, лавируя. Пробираясь через толпу, я осматривался. И вдруг взгляд зацепился за знакомый силуэт.
У стены одного из пакгаузов, где нанимались поденщики на разгрузку, стояла сутулая, жалкая фигура. Парень жался к кирпичной кладке, пытаясь укрыться от ветра.
— Спица? — пробормотал я, не веря своим глазам.
И подошел ближе. Точно он. Выглядел он паршиво. Лицо с еще заживающим ожогом. Под глазами темные круги.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и безучастно смотрел на толпу грузчиков, которые тягали тюки. В его позе была такая безнадега, что хоть волком вой.