— Дальше. — Я не дал им расслабиться. — Коммерция. То, что мы сейчас добываем или в будущем раздобудем… Сбывать краденое барыгам за полцены? Рисковать на толкучке?
Я покачал головой.
— Если дело правильно поставить — мы сможем продавать в приют. По нормальной цене. Или — через приют. Ткани, продукты, дрова те же. Сбыт, парни. Отмыв денег, если по-умному.
Тут влез Шмыга.
— Да разве купят они? — скривился он. — Им там жрать нечего, сами же им помогаем. Голь перекатная. Откуда у них деньги-то, чтоб у нас покупать?
— Будут, — жестко пресек я его нытье. — Я как раз работаю над этим. Есть мысли, как бюджет им поправить. Благотворителей подтянем, производство наладим.
Я обвел рукой пространство, словно рисуя карту будущего.
— И еще одно. Люди. Там, в приюте, сотня ртов. Это знакомства. Связи. Они растут, выходят в мир. Кто в слуги пойдет, кто в приказчики, кто в мастеровые. Кто в бане работает, кто на Апрашке, кто где! Они много чего видят и знают. А мы для них — свои. Мы им помогли в тяжелую минуту, кашей накормили, от холода спасли. А это что значит?
Многозначительно глядя парням в глаза, я продолжал, понизив голос до заговорщического шепота:
— А это значит, что свои люди у нас будут везде. Глаза и уши. В лавках, в домах богатых, в мастерских. Расскажут, дверь откроют, предупредят… Смекаете?
Кот медленно кивнул, и в его глазах загорелось уважение.
— Вот оно как… — пробормотал он. — Это сильно, Сень. Это ты глубоко копнул. Опять же, случись чего — можно и среди них затеряться.
— Именно, — подтвердил я.
Демонстративно поежившись, я кивнул на щелястые стены нашего сарая.
— Летом тут еще неплохо. А вот осень… Скоро лодки сюда потащат, хозяева явятся. Попрут нас. Если сможем остаться, холодно, все продувает. Даже если печку раскочегарим — дров не напасешься, да и дым увидят. А в приюте чердак есть, — продолжил я. — Огромный, сухой. И подвал. Если с ними в дружбе будем — сможем договориться. Перекантоваться в лютые морозы, товар спрятать… Лучше места не найдем. Но для этого надо, чтобы мы стали для них благодетелями. Своими в доску. Чтоб они за нас горой стояли.
Парни молчали, переваривая. Картинка получалась складная. Тепло, документы, свои люди, легализация.
— Ну, убедил? — спросил я.
— Вроде складно, — протянул Упырь. — Если выгорит.
— Выгорит, — кивнул я. И вдруг добавил, глядя в темноту: — Но есть и другие причины.
Кот тут же подался вперед, хитро щурясь.
— Какие? Совесть замучила?
Я медленно перевел на него тяжелый взгляд. Взгляд человека, который не просит, а приказывает.
— Разные, Кот. Но знаешь, какая самая главная?
Кот перестал ухмыляться. Напрягся, чувствуя смену тона. Помотал головой.
Я сделал шаг к нему, нависая сверху.
— Самая главная причина — потому что я так сказал. И я так хочу.
В сарае стало совсем тихо. Даже Васян перестал жевать.
— Мы, кажется, договорились, что я решаю, куда мы идем и что делаем. А ты, Кот, снова поперек лезешь. Меня на зуб пробуешь?
Кот отвел взгляд, не выдержав давления.
— Да я чего… Я просто спросил. Чтоб ясность была.
— Ясность тебе будет, — припечатал я. — За то, что умничаешь много, будешь наказан. На дело пойдешь.
— На какое еще дело? — насторожился он.
— Опасное, — усмехнулся я, отступая и разряжая обстановку. — Там уж пару оплеух точно получишь, а то и больше. Зато дурь из башки выветрится.
Кот протяжно вздохнул, понимая, что сам нарвался.
— Сивый, еще пару огарков зажги, — скомандовал я. — Темно, как у негра… тьфу ты, как в шахте. Свет нужен.
— Ага, — кивнул Сивый и от уже горевшей свечи зажег еще две.
Когда стало светлее, я полез в одну из бочек и вытащил листы плотной, хорошей бумаги. Той самой, что приватизировал в канцелярии приюта еще пару дней назад. Разгладил ее на ящике, служившем нам столом.
Парни сгрудились вокруг, вытягивая шеи. Бумага — вещь казенная, серьезная.
Следом я достал из кармана сверток, который передал Грачик. Тяжелый, увесистый. Развернул тряпицу.
На грубых досках тускло блеснул свинец. Литеры. Маленькие металлические брусочки с зеркальными буквами на торцах. Они лежали кучкой, пахнущей типографской краской и машинным маслом. Рядом я положил латунный держатель — верстатку и баночку с густой черной краской.
— Это чего? — Упырь протянул руку, хотел потрогать, но я шлепнул его по пальцам.
— Не лапай. Это, братцы, наше оружие. Пострашнее кастета будет.
Выбрав одну литеру, я повертел ее в пальцах, любуясь четкими гранями.
— Спица, — позвал я, не отрывая взгляда от букв. — Иди-ка сюда.