— Хорош. — Я положил руку ему на плечо, останавливая. — Хватит с них. Уходим.
Упырь с сожалением вздохнул, пряча оружие за пояс.
— Жаль… — буркнул он. — Я б им там все покрошил. Стекло-то звонкое, хорошее.
Рядом, прислонившись к стене, стоял Спица. Он был бледен как мел. Его трясло — то ли от холода, то ли от пережитого. Он смотрел на суету, начавшуюся напротив: выбегающих людей, машущего руками мужика, осколки на тротуаре.
Но постепенно, по мере того как до него доходило произошедшее, страх в его глазах уступал место другому чувству. Глубокому, темному удовлетворению. Он видел, как мечется та, что оставила на нем отметину и выгнала его как собаку. Он видел, как разрушен ее идеальный, недоступный мирок.
На губах моего приютского приятеля появилась слабая, кривая улыбка.
— Так ей… — прошептал он одними губами. — Так ей, гадине.
И мне это нравилось больше всего: на моих глазах забитый, зашуганный подросток превращался в нечто иное. В существо с чувством собственного достоинства. С самолюбием. С гордостью.
Похоже, я в Спице не ошибся. Далеко пойдет.
Кот же вообще не скрывал эмоций. Он сиял, несмотря на разбитую губу и грязную одежду. Для него этот звон разбитого стекла был слаще музыки.
— Видал⁈ — Он толкнул меня локтем, забыв про субординацию. — Видал, как сыпанулось⁈ Вдребезги! Вот это я понимаю — разговор!
Я усмехнулся, глядя на дело рук наших.
— Стекло хрупкое, свинец тяжелый, а жадность наказуема, — констатировал я.
По улице уже бежал, дуя в свисток, растерянный городовой. Вокруг магазина начала собираться толпа зевак.
— Валим, — скомандовал я, надвигая козырек картуза на глаза. — Представление окончено. Антракт.
Мы развернулись и, не привлекая внимания, растворились в проходных дворах. Мы отошли на пару кварталов, нырнули в проходной двор и только там сбавили шаг. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.
— Спица. — Я посмотрел на нашего проводника, который все еще тяжело дышал, но глаза у него горели нездоровым, лихорадочным блеском. — Ты говорил, у нее еще две лавки есть?
— Ага, — кивнул он. — На Садовой, где шляпки, и на Гороховой, маленькая.
— Отлично, — прищурился я. — Пока она здесь истерику катает и городового мучает, остальные точки работают. Никто там подвоха не ждет. А значит…
Жестко усмехнувшись, я обвел взглядом свою зондеркоманду.
— Значит, банкет продолжается. Прогуляйтесь-ка вы, братцы, по тем адресам.
— По всем? — спросил Упырь, позвякивая оставшимися свинцовыми шариками в кармане.
— По всем! Вынесите ей все стекло. Чтоб ни одной целой витрины не осталось. Пусть ветер гуляет. Пусть знает, что от нас не спрячешься. Кот, ты с ними. За старшего.
— Я? — удивился он.
— Ты. Головой отвечаешь. Твоя задача — смотреть по сторонам. Чтоб чисто было. Если шухер — свистишь и уводишь парней. Не дай бог попадетесь — голову оторву. Работать быстро: подошли, бахнули, ушли. Никаких разговоров, никаких геройств. Понял?
— Понял. — Кот расплылся в широкой, шкодливой улыбке. Он потер руки, сбивая засохшую грязь. — Ох, мы им устроим… Ох, я им сейчас насчитаю убытков… За штаны мои, за морду битую. Все припомню.
— Вот и припомни. Но аккуратно! Веди их, Спица. Ты маршрут знаешь.
— Проведу, — глухо сказал он. — Покажу.
Упырь молча достал рогатку, проверил жгут. Ему было все равно, кого наказывать, ему нравился сам процесс. Оружие работало исправно, рука была тверда — что еще нужно для счастья?
— Давайте. — Я махнул рукой. — Как закончите — сразу в сарай. Там отдыхайте, жрите, сушитесь. Вечером еще дело будет.
— Какое? — спросил Кот.
— Серьезное. Но это потом. Сейчас — бейте стекла.
Парни, как стая гончих, почуявших кровь, рванули в сторону Садовой. Кот на ходу что-то объяснял Упырю, активно жестикулируя, Спица семенил рядом, указывая путь.
Я проводил их взглядом. Война объявлена. И мы нанесли первый массированный удар.
Поправив картуз, я развернулся и пошел в сторону приюта. День только начинался.
Двигаясь по мокрой мостовой, засунув руки в карманы и опустив голову, чтобы ветер не хлестал в лицо.
Начало положено. Первый камень, в прямом и переносном смысле, брошен.
Рэкет — это не просто гоп-стоп в подворотне. Это прежде всего психология. Чтобы механизм работал как часы, коммерсы должны бояться. Не просто опасаться хулиганов, а жить в липком, постоянном страхе — за себя, за свое имущество. Они должны четко усвоить простую арифметику: отдать тридцатку «добрым людям» — это дешево. Это выгодная сделка. Это гарантия спокойного сна.
Амалия — отличный пробный камень. Упертая, жадная, гордая. Идеальный нулевой пациент. Если мы сломаем ее, слух пойдет. Сарафанное радио на Невском работает быстрее телеграфа.