Мои станишники, переглянувшись, начали собираться, а я продолжал объяснять:
— Берем ялик. Плывем все: я, Сивый, Васян, Кот и Упырь, Спица. Шмыга, ты с нами, будешь на шухере стоять, потому как местность знаешь. Мешки берите. Всю тару, что есть. Мешковину, тряпки — все сгодится.
— Куда столько? — удивился Кот.
— Обратно груз потащим на лодке. Там роем как кроты. Грузим свинец в ялик. Обратно на веслах идут Сивый с Васяном — они у нас ломовые, выгребут. И везут чисто свинец, под завязку. А мы с вами налегке, ну, может, по мешочку прихватим, если все в лодку не влезет — пешочком вернемся.
— Разумно, — кивнул Упырь.
— Собирайтесь. Выходим затемно.
Через час мы уже стояли на берегу. Нева была черной, злой и холодной. Ветер гнал мелкую рябь, которая шлепала о борта нашего утлого суденышка.
Загрузились. Ялик осел, но держался молодцом. Сивый и Васян сели на весла. Кот устроился на носу, мы с Упырем Спицей и Шмыгой втиснулись посередине.
— Навались! — скомандовал я.
Весла ухнули в воду. Лодка медленно, неохотно поползла против течения. Идти до Обводного канала было прилично, да еще и против течения местами. Парни пыхтели, налегая всем телом.
Я сидел, кутаясь в куртку, и смотрел на реку. Вдали, ближе к фарватеру, пыхтя трубой и разбрасывая искры, полз черный силуэт. Буксир. Он тянул за собой длинную кишку — караван груженых барж с дровами и лесом. Шли они медленно, но уверенно, рассекая волну.
И тут меня осенило.
— А ну, навались! — крикнул я гребцам. — Резче! Видите буксир?
— Видим! — прохрипел Васян. — И чего?
— Перехватим! На кой нам пупы рвать, если можно с комфортом доехать? Правь к последней барже!
Сивый и Васян налегли так, что ялик чуть не выпрыгнул из воды. Мы двинули наперерез каравану.
Буксир прошел мимо, обдав нас запахом угольного дыма. Первая баржа, вторая… Мы метили в хвост, к последней, самой низкой посудине, груженой досками.
— Давай, давай! Еще немного! — подгонял я.
Мы поравнялись с темным, мокрым бортом баржи. Кот, стоявший на носу, приготовился хватать свисавшую веревку.
Но тут на корме баржи возникла фигура. Здоровенный мужик. Видимо, сторож. В руках он сжимал длинный багор с железным наконечником.
— Куды⁈ — заорал он, перекрывая шум воды. — А ну пшли отседова! Утоплю, шпана!
Он замахнулся багром, целясь прямо в Кота. Удар такой оглоблей мог запросто проломить голову или борт нашего ялика.
Кот отшатнулся, чуть не свалившись в воду.
— Эй, дядя, не балуй! — крикнул Сивый, бросая весла.
— Пшли вон, говорю! — Мужик уже заносил багор для удара.
Действовать надо было быстро. Драться на воде с мужиком на возвышении — гиблое дело.
— Стоять! — гаркнул я, вскакивая на ноги и рискуя перевернуть лодку. — Дядя! Не шуми! Дело есть!
Сунув руку в карман, я нащупал холодный кругляш. Двугривенный. Двадцать копеек серебром. Деньги немалые за просто так. Но время и силы дороже.
— Лови! — крикнул я и, размахнувшись, швырнул монету на палубу баржи.
Серебро звякнуло о доски, подкатилось к сапогам мужика.
Тот замер. Багор завис в воздухе. Мужик наклонился, поднял монету, попробовал на зуб. Гнев на его лице сменился удивлением, а потом — понимающей ухмылкой.
— Ишь ты… — прогудел он, опуская багор. — Богатые нынче бродяги пошли.
— Цепляй, отец! — крикнул я.
— Цепляйтесь, чего уж, — махнул он рукой и даже помог Коту, кинув ему веревку. — Только тихо мне там. Не баловаться.
Веревка натянулась, дернулась, и наш ялик, подхваченный тяжелой баржей, заскользил по воде легко и быстро. Сивый и Васян с облегчением бросили весла, вытирая пот.
Мы неслись по темной Неве, рассекая волны без всяких усилий. Ветер бил в лицо, но это был приятный ветер.
Кот достал кисет, закурил, пряча огонек в ладонях.
— Вот это я понимаю! — хохотнул он, выпуская дым. — С ветерком! Как баре на пароходе.
— Вот и придумали мы, как по Неве плавать, — улыбнулся я, глядя на удаляющиеся огни набережной. — Красота!
— А мужик-то сговорчивый, — хмыкнул Упырь. — За двугривенный и маму родную прокатил бы.
— Главное — результат, — отрезал я. — Отдыхайте, братва. Скоро работа будет. Копать придется много.
Караван тянул нас в темноту, к Семеновскому плацу, к нашему свинцовому Клондайку.
Интерлюдия
Под Американским мостом было промозгло, темно и неуютно. Сверху, по железнодорожному полотну Николаевской дороги, то и дело с грохотом проносились составы, сотрясая деревянные фермы и осыпая сидящих внизу сажей и угольной пылью.